"Родина" — Уродина

Материал из CompromatWiki
Перейти к: навигация, поиск


Рогозин был трепетно влюблен в Путина, а Глазьев оказался "подкаблучником-многоженцем"

1089180094-0.jpg Мода на женские политические мемуары набирает обороты. Вслед за Еленой Трегубовой, нашумевшей «байками о кремлевских мутантах», разразилась книжкой бывшая пресс-секретарь Дмитрия Рогозина Ольга Сагарева. Действие разворачивается во время предвыборной кампании в Госдуму, когда рождалась новая политическая единица под названием «Родина». В это смутно-горячее время она его и полюбила…

Главное — не шутить!

Книжка должна появиться к осени. Но отрывки из 580-страничного опуса уже гуляют в политической тусовке.

Мнения о прочитанном разные. Кто-то находит сие смешным и забавным, кто-то морщится, резюмируя «бред», а кто-то считает, что автору не дают покоя лавры Трегубовой.

Сагарева действительно пытается подражать своей предшественнице, щедро живописуя собственное «я». Но ее книжка еще более женская, а основной рефрен — безответно-мучительное чувство автора к главному герою. Он же оказался старомодно влюбленным в собственную жену и еще… в президента.

В общем, там, где Путин ведет Трегубову в ресторан, Рогозин всего лишь катает Сагареву на джипе, демонстрируя ей кем-то подаренный платиновый телефон за 28 тысяч долларов.

Несмотря на все это, в книжке есть немало любопытных наблюдений по поводу той самой политической авантюры, в результате которой была «состряпана» «Родина» и в Госдуме появилась одноименная фракция.

Пикантность повествованию придает и тот факт, что девушку отрядили на парламентские выборы, несмотря на то, что последние 7 лет она прожила в США, была в абсолютном неведении относительно последних событий в нашей стране и совершенно не знала, кто такие Глазьев с Рогозиным. Но это ничуть не смутило ее «куратора» — небезызвестного галериста и политтехнолога Марата Гельмана, стоявшего у истоков создания «Родины»…

- Главное, ни в коем случае не шути, — напутствовал меня Марат. — У него нет чувства юмора!

- Что, совсем?! — ужасалась я. Перспектива совместной работы с Сергеем Глазьевым уже начинала казаться адом.

Глазьев — «подкаблучник»…

- Я понимаю, конечно, что вы — наш человек, — поспешил заверить меня Глазьев при встрече. Он говорил как-то через полусжатые губы, с рассеянной улыбкой. На его лице было выражение легкой паники, смешанной с очевидным пониманием того, что я совсем не «наш человек». Тогда мне казалось, что передо мною самый скучный человек на свете. Он говорил монотонно, нескончаемо и в общем-то умно, хотя часто не в ответ на поставленный вопрос, а сам по себе. Словно кнопку какую нажали, и из динамика пошел заранее запрограммированный текст. У хозяина кабинета все время звонил мобильный телефон, и он косился на него с некоторой опаской. Несколько раз он брал трубку. В первый — когда в ней раздался раздраженный женский голос — настолько раздраженный и громкий, что его было слышно на всю комнату. «Я сейчас не могу, у меня сейчас интервью» (шквал протестов в трубке). Глазьеву стало явно неудобно: «Ну скоро. Что значит когда? Ну когда интервью закончится. Не знаю. Через полчаса! Ну правда, интервью». Оправдываясь перед невидимой, но очевидно недовольной собеседницей, Глазьев даже слегка покраснел, ему явно было неприятно, что я застала этот разговор… «Подкаблучник», — брезгливо подумала я. И была, как потом оказалось, не права. Все обстояло гораздо интереснее…

…или многоженец?

- Марат, меня вот что волнует. Когда мы вчера сидели у Глазьева, ему по телефону позвонила какая-то баба и кричала так, что стекла дрожали. Он покраснел, чего-то там оправдывался перед ней… При этом крику было столько, что уши завяли. Это может быть проблемой. Если это у нас такая жена, то, как говорится, неизвестно, «сможет ли вся эта фигня взлететь». Поговорите с ним, хорошо?

- Конечно. — Марат задумался. — Что-то сложно себе представить, однако… Я знаком с его женой. Мы отдыхали вместе. Дети там маленькие. Она вроде нормальная, все понимает. Не могу поверить, что это она так кричала.

- А кто еще это мог быть?

- Может, любовница?

Мне почему-то тогда сложно было себе представить Сергея Юрьевича в роли донжуана. Видимо, потому, что на меня лично он как мужчина особого впечатления не произвел. Но ради справедливости я не стала отметать предположение, что какие-то женщины могли думать иначе.

«С какой же из его жен я тогда знаком?»

Между тем на «глазьевском» фронте продолжались обнаруживаться пикантные подробности. Моя далекая от политики приятельница, которой я по секрету рассказала о своей тогда еще высокосекретной работе, отреагировала неожиданным для меня образом — ее коллега, как мне было объяснено, дружит с женой Глазьева. Потом приятельница мне перезвонила — это была, оказывается, не жена, точнее, «не совсем» жена. «У него что, гражданский брак?» — спрашиваю я с некоторым даже восхищением, но реальность превзошла ожидания. У него, объясняют мне, две семьи. Так, мол, вышло. У «второй жены», казашки по национальности, двое детей, они почти ровесники и вместе уже

Бог знает сколько лет. «Первая жена» все, мол, знает — лидер коалиции народно-патриотических сил практически открыто живет на два дома. Причем, как подозревает вторая жена, у него есть еще и третья квартира, в которой он отдыхает от обеих. «Но он же суперправославный!» — только и выговорила я.

У меня тут же заболела голова и появилась некая апатия к происходящему — первые признаки серьезной, настоящей паники. Сексуальные связи и многочисленные дети Глазьева мне были совершенно безразличны — в силу своих собственных убеждений я считаю, что каждый имеет право спать, с кем хочет, а чем больше детей, тем вообще лучше. (Кстати, коллеги Глазьева по Думе, подсчитывая его детей, уже сбились со счету. По разным источникам, у него их от четырех до девяти. — Авт.) Ни святость института брака, ни вообще святость меня не особо волнует. Однако весь мой политологический опыт последних лет, набранный, не забудем, в Америке, говорил о том, что к публичным политикам такие стандарты применять нельзя. По американским понятиям личная жизнь Глазьева, даже если верить моим информаторам наполовину… в состоянии перечеркнуть всю нашу кампанию. Я в панике стала звонить Гельману, однако на мои разведданные он отреагировал скорее с любопытством, нежели с тревогой. Он оценил мою историю как классную сплетню и даже порассуждал о том, с какой именно из глазьевских жен он в таком случае знаком. Однако никакого особенного скандала в этой связи Гельман тоже не предвидел — по его словам, он сомневался, что личная жизнь кандидата будет иметь какое-то значение. «Это Россия», — резюмировал он довольно вяло.