ГЛАВЫ ИЗ РОМАНА "МОЙ ДРУГ – ПРЕЗИДЕНТ" (часть II)

Материал из CompromatWiki
Перейти к: навигация, поиск


Некоторые подробности из жизни президента степной республики Тиграна Иринжинова

1149753644-0.jpg Сумарокова, узнав о присутствии Тиграна на шабаше народного поэта Бурульдинова, впала в жестокую депрессию. Прекрасно! Президент не вступился за нее перед визжащей сворой питекантропов. Хороши степные порядки! Тигран – такой же подлый, лживый и лицемерный, как и все они. Она в нем крупно ошиблась. Лелеяла бесплодные, радужные фантазии. «Интеллигентный, воспитанный, обходительный…». Напыщенный дикарь в смокинге! Дипломатическое образование не помогло ему избавиться от степных предрассудков. Гены сильнее любых дипломов.

XXXVI

Она сегодня же уедет. Нет, сначала увидится с Тиграном и выскажет ему все, что о нем думает. Что он о себе возомнил! Она бросила из-за него интересную работу, надолго рассталась с мужем. Ей надо думать о сыне. У нее, наконец, собака аристократической породы! А ведь Сэдвик куда порядочнее Иринжинова, и гораздо больше нуждается в ее опеке.

В приемной президента толпились просители. Из-за двери его кабинета доносились звуки гулких ударов, как будто идущие издалека.

Рита, агрессивно орудуя локтями, добралась до секретарши. Невозмутимая девица преградила ей путь.

- Тигран Николаевич занят. Просил не беспокоить. У него гости из-за границы. Очень важные.

Проигнорировав цербера в мини-юбке, Рита яростно пихнула в жирную грудь президентского помощника Эрдни Катуева, намеревавшегося оттащить ее в сторону.

В кабинете, с опущенными жалюзи на окнах, курились экзотические благовония. Президент, с закрытыми глазами, сидел, скрестив ноги, на звериных шкурах, расстеленных на паркете. Вокруг него, размеренно ударяя в бубен, кружил шаман в длинном, до пят, балахоне, увешанном ожерельями из высушенных ящериц и жабьих лапок.

Сумарокова поежилась. Она терпеть не могла ползучих и плавающих гадов. Вдоль стены выстроились гелюнги (буддийские монахи), бормоча таинственные заклинания. Рядом стоял мулла в зеленой чалме, неторопливо перебирая зернышки четок. Было заметно, что ему не по себе в компании язычников. Риту никто не заметил. Она примостилась на кушетке в углу и дала себе слово ничему не удивляться. Шаман, подвывая и подпрыгивая, выкрикивал гортанные слова на непонятном языке.

«Блажен муж, не входящий в совет нечестивцев, – вспомнила Сумарокова строки из Священного Писания. – Значит, блаженна и жена, потому что глава жене – муж. Но это не про меня. Я вечно попадаю к нечестивцам. Работа у меня, как говорит отец Андрей, духовно опасная. Жаль, нельзя купить деревню с крестьянами. Пила бы парное молоко, любовалась живописными пейзажами, строила школы и больницы и была бы счастлива до умопомрачения». Шаман, приплясывая, тряхнул бубном и начал замысловатыми зигзагами приближаться к президенту.

«Во как колбасит бедолагу! Да он же под кайфом! А какой макияж! И прелестное колье из скелетированных останков! Типичный мачо из тундры!». Рита, не понимая, почему, пришла в веселое расположение духа. Но вскоре ей стало не до смеха. Шаман вынул из-за пазухи фотографию человека в восточном головном уборе, остервенело потыкал в нее немытым пальцем и швырнул на пол. Затем он подтащил на веревке ягненка и полоснул его по горлу кривым ножом.

Рита зажмурилась. Будучи убежденной пацифисткой, она не выносила насилия. Кровь животного, бьющегося в цепких руках шамана, горячей струей брызнула на изображение восточного человека. Внезапно снимок ярко вспыхнул. Заклубился едкий, удушливый дым. Гелюнги запели мантры, позванивая медными колокольчиками. Шаман, обмакнув тряпицу в ягнячью кровь, намазал губы президенту, со свирепым видом произнося заклинания. Все это время Иринжинов сидел, не двигаясь. Сумарокова громко чихнула, прикрыв нос бумажным платком, и потеряла сознание. Она очнулась оттого, что кто-то осторожно коснулся ее плеча.

- Не прикасайтесь ко мне! – в панике крикнула Рита и открыла глаза.

Она лежала на той же кушетке. Перед ней, виновато улыбаясь, стоял президент. Больше в кабинете никого не было.

- Что за балаган я наблюдала, Тигран Николаевич?

- Я принял решение объединить все религии мира и превратить Степную столицу в глобальный духовный центр.

- Серьезно? Тысячи лет мусульмане воюют с христианами, католики с протестантами, православные – с теми, другими и третьими. Неужели то, что доселе не удавалось пророкам и гениям человечества, получится у вас?

- У меня – получится, не сомневайтесь. Вы наблюдали рождение нового мира, Маргарита Львовна. Мира без войн и принуждения.

- А фокус с фотографией?

- Это не фокус. Великий шаман, в содружестве с почтенными ламами, призывал Белого Старца Степи помочь народу республики в борьбе с нищетой. И Старец, хвала бурханам, услышал его молитвы.

«Он буйный сумасшедший, и в голове у него религиозная каша. Все окружение его предало, а он объединяет несоединимое. Нет, я уеду отсюда. Пусть новый мир рождается без моего участия».

- И кто был на снимке? Белый Старец?

- Вы шутите, Маргарита Львовна? Белого Старца невозможно сфотографировать. На снимке – Хаджи Хассанал Болкиах Муизаддин Ваддола.

- Кто?!

- Его величество султан Брунея.

- При чем здесь…

- Великий шаман пробуждал в сердце султана сострадание к степнякам, измученным нуждой. И весьма удачно. Теперь султан привезет в Степную республику многомиллионные инвестиции.

Рита нарушила обещание ничему не удивляться.

- У меня мигрень, Тигран Николаевич… Мне больно думать. Позвольте, я поеду домой?

- Разумеется. В вашем распоряжении изумительно красивый коттедж. Мой помощник вызовет водителя. Правда, вы так и не сказали, по какому поводу осчастливили меня своим посещением.

Сумарокова хотела уточнить, что она отпрашивается в Москву, навсегда, но не смогла. Иринжинов оказывал на нее необычное влияние. Под его взглядом у нее ослабевала воля.

- Чуть не забыл, Маргарита Львовна. Мой университетский друг – и ваш старый приятель Андрей Кириченко – дал пресс-конференцию в московской больнице. Вы читали отчет в газетах?

- Нет еще. Не успела.

- Прочтите, занимательная вещь. Андрей несет поразительную чепуху.

Узкое лицо президента исказилось злобой.

- Я же просил не трогать Игоря Шулмусова! Есть степная пословица: «маленькая собачка поднимает ногу на большое дерево». Андрей повел себя, как эта маленькая собачка! Вы все сговорились против меня! Вы не понимаете, с кем осмелились враждовать!

XLIV

Вечером в степную столицу подтянулись омоновцы и военнослужащие внутренних войск. Они оцепили площадь Ленина с трех сторон, выстроившись в грозные ряды, прикрытые панцирем из металлических щитов.

Местная милиция взяла митингующих в полукольцо, зайдя с тыла и перекрыв пути к отступлению. Командовал операцией прокурор республики Вадим Клопушин, вышедший к нетрезвому сборищу, трусливо озираясь по сторонам.

Невнятно чмокая в рупор, Клопушин робко попросил прекратить проведение несанкционированного митинга и разойтись. В ответ из улюлюкающей толпы полетели бутылки, обломки кирпичей и куски арматуры. Прикрывая голову милицейским щитом, прокурор поспешно ретировался с передовой позиции. Около сотни оппозиционеров, пользуясь случаем, покинули площадь, беспрепятственно просочившись сквозь милицейские цепи. Стыдливо потупившись, уходили пламенные борцы с режимом – Семен Авдеев, Евлампий Пихомов и Вениамин Уледуров. Из числа лидеров, с соратниками остались только Геннадий Ботырев, Бадма Бородовиков, Валерий Бедняев и замешкавшийся под влиянием животного страха Парис Аджаев. Прочие лидеры оппозиции благоразумно исчезли из поля зрения правоохранительных органов еще до прибытия ОМОНа. После позорного бегства Вадима Клопушина руководство операцией перешло к министру внутренних дел.

В 23.30 Бата Эрднинов отдал приказ вытеснить протестующих противников Иринжинова с площади. Угрожающе стуча дубинками о щиты, омоновцы и солдаты ВВ двинулись в атаку. Толпа дрогнула, подалась назад и остановилась, наткнувшись на ряды местной милиции, ощетинившиеся резиновыми палками.

До последнего момента почти никто из оппозиционеров не верил, что против них применят силу. До этого в Степной республике разгон массовых выступлений оппозиции не практиковался. Геннадий Батыров призвал ревущую толпу идти на прорыв. Кто-то из его боевиков взорвал шумовую гранату. Силовики зажали оппозиционеров в плотном кольце. Началось побоище. Самых распоясавшихся хулиганов местные милиционеры «выдергивали» из толпы и штабелями укладывали, лицом вниз, на каменные плиты. Чуть погодя задержанных заталкивали в автобусы и «воронки» и увозили в отделение. Парису Аджаеву проломили дубинкой голову, обстриженную «под горшок».Тщедушному, малорослому Валерию Бедняеву раздробили ребра ударами тяжелых ботинок. Бадме Бородовикову разбили нос и сломали челюсть. Геннадию Батырову выбили левый глаз и вывихнули плечо. Тем не менее, воспользовавшись суматохой, он сумел скрыться.

Примерно четверти митингующих удалось прорваться за милицейское оцепление. Они пустились в паническое бегство по улице Пушкина.

Однако через двести метров, в районе республиканской больницы, их ожидала засада – резервный батальон внутренних войск.

Избиение продолжилось. Оппозиционеров, получивших увечья в процессе наведения порядка, уносили на носилках прямиком в приемный покой. Охота на оппонентов Тиграна Иринжинова, разбежавшихся по городу, затаившихся во дворах, спрятавшихся в канализационных коллекторах, продолжалась до раннего утра.

XLVIII

Народный поэт Самсон Бурульдинов после долгих уговоров согласился приехать в гостиницу «Центральная». У него разыгрались нервы, и каждое движение отдавалось пронизывающей болью в спине.

— Что случилось, земляки? – раздраженно спросил Бурульдинов. – Зачем гоняете несчастного старика нарн-царн (туда – сюда)?

- Наш план по свержению президента не удался, Самсон Давидович, – подавленно сказал Тит Дотуров.

- Болван! Кто говорил о свержении? Тигран не скоро уйдет в отставку! И он вам еще пригодится, на него можно многое свалить. Но мы его дискредитировали. Москва его любит? Замечательно! Зато народ надолго запомнит его жестокость и бесчеловечность. Надолго!

- Простите, я неверно выразился…

- Думать надо! Это тебе не телевизионных потаскушек употреблять!

Престарелый поэт схватился за поясницу и застонал.

- Сдохну из-за вас, глупых пацанов… Йах-йах…

Игорь Шулмусов подождал, пока Бурульдинов успокоится, и спросил:

- Самсон Давидович, помните Меркулова, следователя Генеральной прокуратуры?

- О нем – помню, его – нет. Я в глаза не видел этого залетного хохла. Что этот Меркулов?

- Глубоко копает. Сегодня был у Хасикова.

- А этот откуда опять взялся? Дважды мы выдавливали Цедена из республики, с его показной честностью, а его снова к нам возвращают. Непотопляемый какой-то! Зачем они пересекались?

- Недобрые дела они затевают, Самсон Давидович.

- Не темни! Что за дела?

- Бата Муевич вам скажет.

Эрднинов, прокашлявшись, отхаркнул зеленую мокроту в стеклянную пепельницу и начал.

- Гиляна, секретарша Хасикова, – подружка моего сына. Она слышала, о чем базарили прокуроры.

- Говори!

- Курукинов, сука, всех нас сдал, с потрохами. Номер, где мы сидим – на «прослушке».

- Как?!

От гнева Бурульдинов выронил вставную челюсть. Зубной протез со стуком упал на пол. Председатель телерадиокомпании ловко подхватил ортопедическое изделие и бережно, словно драгоценность, подал аксакалу. Народный поэт протер челюсть о рукав и вставил на место.

- Да вот так! Сука он, сука!

- Тогда какого хрена ты, дундук, Сапог кирзовый, орешь на всю гостиницу? А если он нас и сейчас слушает?

- Все продумано, мэтр, – Шулмусов плавно, привычным жестом танцора, взмахнул рукой. – Я послал своих охранников постеречь Курукинова у дверей его кабинета. Он у себя. Не убежит.

Бурульдинов, трясясь от злости, яростно царапал тростью журнальный столик из карельской березы.

- Приведите сюда эту подлую свинью!

Глава президентской администрации набрал мобильный номер и отдал короткое распоряжение. Цезий Маханов до сих пор не проронил не слова. Угрюмо насупившись, как земляной сыч, он продел пальцы в отверстия металлического кастета и нарочито громко похрустел суставами.

- Кстати, Самсон Давидович, – бесстрастно произнес Шулмусов, – ваше предположение подтвердилось. Вскрытие показало, что Валерия Шодаева отравили ядом алкалоидной группы.

- Я предупреждал, ищите большую крысу! – Бурульдинов пожевал посиневшими губами. – Нет мне покоя, йах-йах…

Дюжие охранники привели в апартаменты растерянного хозяина «Центральной». В номере «люкс» воцарилась гнетущая тишина. Владимир Курукинов, вертя головой по сторонам, с испугом вглядывался в мрачные лица VIP-клиентов гостиницы. Он понимал, что ситуация не сулит ему ничего хорошего. «Отмороженные» нукеры Игоря Шулмусова, бесцеремонно взломавшие дверь запертого кабинета, застали депутата врасплох. Он как раз прослушивал приватные разговоры высоких гостей.

Народный поэт с ненавистью уставился на Курукинова.

- Что скажешь, вонючий хорек? Сколько тебе заплатил прокурор за предательство?

Перепуганный депутат молчал. Его ревматические колени задрожали. К пересохшему горлу подступила тошнота. Маханов, с легкостью, удивительной при его дородной комплекции, подскочил к Курукинову и ударом кулака, закованного в железо, опрокинул его навзничь. Не давая ему подняться, мэр и министр внутренних дел, свирепо сопя и выкрикивая ругательства, принялись избивать лежачего ногами. Экзекуция прекратилась по сигналу Самсона Бурульдинова. Курукинов, кряхтя и сплевывая кровь, сел на полу.

- Я не брал денег у Меркулова. Клянусь Великим Белым Старцем, ни копейки у него не брал!

- Что, задешево нас продал?

- Я не продавал… Он пугал, обещал посадить на десять лет и отобрать гостиницу…

- Врешь. Мою гостиницу? – взревел Маханов. – Сейчас напишешь расписку о передаче прав собственности, урод!

- Подожди, – остановил его народный поэт, – не торопись. Сначала мы допросим изменника. С пристрастием!

- Не бейте меня, у меня трое детей, – плаксиво канючил Курукинов. Он подполз на коленях к аксакалу и попытался поцеловать ему туфлю, – я заглажу вину, добрейший, мудрейший Самсон Давидович…

- Знаем мы твоих дебильных детей, наплодил неведомых зверушек от своих венерических проституток, – Бурульдинов брезгливо ткнул директора «Центральной» носком туфли в окровавленный лоб, – и клятвам твоим иудиным знаем цену. Отвечай, какую информацию ты слил прокурору.

- Я все ему отдал… Все записи ваших разговоров в апартаментах… Я не хотел, он меня принудил…

Мэр с размаха наступил Курукинову на кисть левой руки. Курукинов истошно завопил.

- Этот ублюдок пожаловался Меркулову на мэра, – сказал Эрднинов, – наклеветал, будто бы Цезий Николаевич жаждет отнять у него «Центральную». И попросил повлиять на Маханова. Кроме того, он просил замять уголовное дело об изнасиловании малолетней.

- Я ее не насиловал! Мне ее подсунули!

- А ты что, имеешь все подряд, что тебе подсовывают? Заткнись, дешевый сутенер! – рявкнул министр голосом похмельного милицейского прапорщика. – Самсон Давидович, я еще не все рассказал. Меркулов хочет на основании полученных сведений кого-то арестовать. Кого именно – вслух, к сожалению, не называл. И поганец Хасиков согласился «пробить» у судьи санкцию на арест. Обещал сработать оперативно.

- Я устал, – сказал Бурульдинов, – и еще не принимал лекарства. Поеду домой. Вы разберетесь с ним и без меня, земляки. Только не убейте ненароком. Не марайте руки об эту падаль.

- Мне тоже пора, – ввернул Тит Дотуров, – сегодня важный прямой эфир на телевидении. Прибыл с официальным визитом представитель президента России. Я распорядился Сумарокову на территорию телерадиокомпании не пускать.

- Правильно, нечего ей там делать. Вылезет в эфир и начнет клеветать на уважаемых людей. Ни стыда, ни совести у московской хар-hуир. Какую издевательскую статью она про меня тиснула в «Комсомольце Степи»! – негодовал мэр.

Народный поэт повернулся к Дотурову.

- Проводите меня, Тит Ливиевич.

С Курукиновым остались Шулмусов, Эрднинов и Маханов. Глава администрации подчеркнуто не вмешивался в разборки, но по привычке старался ничего не пропустить.

- Значит, так, Володя, – ласково приказал мэр, – бери ручку и пиши отказ от гостиницы. В мою пользу. Ты мне ее подарил. И помни, пока я говорю с тобой по-хорошему.

Депутат городского собрания молча подписал дарственную здоровой рукой, дрожащей от напряжения.

- Молодец. Мужик! – Маханов засунул вожделенный документ в кожаную папку. – Но это еще не все. У Баты Муевича к тебе тоже есть претензии. Небольшие, но по существу.

Эрднинов протянул бывшему владельцу «Центральной» стопку чистых листов бумаги.

- Подписывай. Внизу каждого листка.

- Что я должен подписывать?

- Не твое дело. Работай клешней!

Курукинов, напуганный Сапогом, послушно орудовал обгрызенной шариковой ручкой.

- Накрылся твой бизнес, Володя, – сказал Маханов, довольно щурясь, как суслик, выбравшийся на солнце после зимовки. – Фирма «Ямщик», магазины, бензоколонки… Дурак ты, дурак…

- Как же так, Цезик? На что же я буду жить? – заскулил Курукинов.

- Скажи спасибо, что вообще будешь жить. Чтоб завтра твоего смрадного духу не было в республике. Не послушаешь – пустим по кругу твою шалаву-жену. Потом отрежем ей нос и уши. Или земляки плеснут кислоту в смазливую мордашку. И тебя заодно хозяйства лишат. К тому же, у тебя ведь в степной столице и дети, и родители. Им тоже жить хочется. Не балуй, Володя. Не надо.

- За что, Цезик? Помогите, Игорь Басангович! Вы справедливый человек! – по жирному лицу депутата потекли крупные, размером с бараньи орешки, слезы.

Шулмусов, равнодушно отвернувшись, чистил изящной пилочкой ухоженные лакированные ногти.

- Не распускай сопли, козел! Твое жалкое барахло – маленькая компенсация достойным людям, которых ты сдал прокурору. Все тебе чего-то не хватало. Вот и получил. Исчезни с глаз долой, быстро! – Мэр яростно топнул ногой, словно отгоняя прочь мохнатого степного тарантула.

Ограбленный до нитки сутенер, всхлипывая, захромал к выходу. На прощание охранник с наслаждением пнул его в широкий студенистый зад.

- От одного мерзавца мы избавились, – глава администрации жадно посмотрел на бумаги, подписанные Курукиновым, – а завтра избавимся еще от одного. Хар-мёчин (черная обезьяна) Бандурин засиделся в нашей благословенной республике. Устроим ему наполеоновское бегство 1812 года. Занда Манджиева уже предупреждена. Она собирает своих подпевал. Цезий Николаевич, Бата Муевич, прошу вас оказывать ей всяческое содействие. Игорь Шулмусов ухмыльнулся и многозначительно поднял кверху тонкий указательный палец.

- Личное пожелание президента!