Готовы убивать, но безнаказанно

Материал из CompromatWiki
Перейти к: навигация, поиск

Готовы убивать, но безнаказанно FLB: Из жизни уходят люди, остаются «двухсотые» и «трехсотые», а крестьяне, не желающие отдавать на бойню своих сыновей, готовы к народному бунту

"
73bc673013d82f0feea32c033d2d03c8.jpeg
Человеческий фактор войны вообще, а на Украине в частности, вызывает недоумение у большинства здравомыслящих людей. Осознавая и оценивая, с одной стороны, события в республике, а, с другой, пытаясь объяснить мотивы поведения тех сил, которые готовы убивать себе подобных, поневоле захожу в тупик. Риторика оказывается бессильна, понять сложно, принять невозможно. Обсуждая с друзьями каждый новый день гражданской войны на Украине, иначе не назовешь, прихожу только к одному: «Что дальше?» Констатация фактов с каждым днем усиливает чувство абсурда, доведенного до беспредела. Маятник человеческого непонимания, рука-лицо нынешнего дня порождают самые разные картинки. Что происходит в душе тех, кто пытает и сжигает людей, стреляет по детям и с ненавистью ратует за элитарность идеи? Раздумья и вопросы породили данный обзор. Исповедь АТОшника
9e9cd8eb1950920ce8f397d76fec61c0.jpeg
Репортаж в лучших традициях «Русского репортера» опубликовала в Expert Online Марина Ахмедова. «Город Изюм, Харьковская область.1 Украинский военный стоит спиной к забору. Озирается по сторонам, на людей, выходящих из соседнего двора. Он в одежде защитного цвета. На голове подвернутая балаклава. — Сегодня пацанов-срочников постреляли, как куропаток, — говорит он. — Мы не понимаем четко, где террорист. Наши теперь говорят то же самое, что раньше говорили беркутовцы: мы вернулись с Майдана, нас обливали грязью, открыли на нас уголовные дела. На каком основании мы сейчас здесь находимся? Мы просим ввести на отдельной территории военное положение. Закон о военном положении четко разделит людей на мирных и пособников. Стрелявших уже начинают уголовно преследовать. Поэтому мы боимся применять оружие. У нас на это никаких юридических оснований. Сейчас происходит как? Мы подъезжаем к блокпосту на технике, сепаратисты сразу уходят в лес, оставляя там только безоружных. Мы подъезжаем, они сдаются. Но только мы отъезжаем от блокпоста, сепаратисты выходят из леса снова. Вот такая тактика… Мы можем стрелять только согласно закону о милиции — когда стреляют в нас. Это бред. На законных основаниях мы бы освобождали город за городом. Но для этого мы должны понимать: если мы применим оружие, нам за это ничего не будет. Время его пребывания у забора истекло. Оглядываясь по сторонам, он быстрым шагом уходит. *** Ресторан «Семь ветров». За соседний столик садится незнакомый плотный мужчина в спортивной куртке. Какое-то время ест котлету, запивая красным вином. — Коллега, разрешите поинтересоваться, откуда вы? — ко мне подходит тощий молодой человек с крупными зубами и бейджем, болтающимся на груди. Бейдж сообщает, что подошедший — харьковский журналист. — Не думаю, что мы с вами коллеги, — отвечаю я, и он, переглянувшись с мужчиной за соседним столиком, уходит. Удаляется и сам мужчина. Не проходит и пяти минут, как в темных интерьерах ресторана, который в городе Изюм считается самым дорогим, возникают четверо в милицейской форме. — Предъявите, пожалуйста, документы, — обращается ко мне один из них. — На каком основании вы хотите проверить мои документы, когда я обедаю? — спрашиваю его. — В городе военное положение. Вы не знали? — Я знаю, что военного положения нет. — Предъявите, пожалуйста, документы, или вам придется проехаться с нами. — Они обступают мой столик. — А вдруг вы переодетые террористы? — предполагаю я. — Предъявите-ка, пожалуйста, сначала свои документы. Они отказываются. Какое-то время мы повторяем одни и те же фразы: я отказываюсь показывать документы до тех пор, пока они не покажут свои. В конце концов они достают из карманов свои корочки, а я из сумки — свою пресс-карту. Они выходят из ресторана, переговариваясь: «Вот они, россияне. Чего все к ним рвутся? Она за две минуты успела нас морально покусать…» *** Трасса, прилегающая к «Семи ветрам». Иду по ней пешком, опасаясь вызвать такси. Мимо проезжает машина с теми же милиционерами. Скрывается. Появляется бронированная машина. Останавливается у обочины. Когда я подхожу, дверь открывается. Из нее выглядывает военный, с которым я разговаривала у забора, жестом приглашая быстро в нее сесть. Спереди еще двое. Один снимает с головы каску и протягивает мне. На полу автоматы, бронежилеты и другие военные принадлежности. Машина въезжает в лагерь и останавливается возле палаток защитного цвета. Возле них сгрудились срочники и представители самообороны Майдана, влившиеся в национальную гвардию. Слева бронетранспортеры (над одним развевается украинский флаг). Сзади вертолет. Мимо палаток идет мужчина в спортивной куртке. — Я только что видела его в «Семи ветрах», — говорю я. — Он ел котлету и пил вино. — Это Рудницкий, — отвечает спецназовец. — Керивнык АТО (командующий антитеррористической операцией. — «РР»). Дебил, гондон и чмо. У него утром срочников покрошило, а он вино пьет. А что для него убитые люди? Ему плевать. Это чмо призвали с пенсии. Он целый генерал-лейтенант. Всю жизнь командовал внутренними войсками. Бестолковый до беспредела. Можешь себе представить, какие задачи он нам ставит: «Выезжаете по этой дороге в ту сторону. Там будет блокпост. Подъедете и расстреляете его». Отвечаем: «Ну хорошо. А там четко установленные сепаратисты?» — «Нет, там блокпост, значит, там наши враги». — «Ну хорошо. А если там просто люди стоят с палками или в касках?» — «Слушайте, не задавайте глупых вопросов! Езжайте и стреляйте!» — «Нет, товарищ генерал-лейтенант, если вам надо, то вы езжайте и стреляйте сами». — А вы имеете право не выполнить приказ? — спрашиваю я, пока сидящие в машине провожают взглядом своего «керивныка». В их глазах ни злобы, ни ненависти, только удивление. — А нам пофиг. Ну а что нам сделают? С войны уволят? Прямо с передовой? Мы пытаемся объяснить нашему дебилу, — мой знакомый кивает на Рудницкого, — что существует два способа ведения военных действий: умом и количеством. Он хочет воевать количеством. То есть людскими потерями. Мы их берем, выковыриваем из этих оккупированных зданий, а для них автоматическая амнистия… Мы предлагаем более профессиональный вариант. Но для него нужны деньги. А этот, который вином котлеты запивает, боится звонить наверх и докладывать о том, что для выполнения задач ему нужны деньги. Сверху его спрашивают: «Мы тебя зачем туда поставили? Ты не справляешься». Поэтому он создает видимость выполнения задачи. — Каким образом? — С помощью средств массовой информации. Ты не слышала, что вчера передали? Славянск под контролем силовых структур. — А это не так? — Конечно, нет! Видимость нужна для европейских инвесторов, чтобы денег дали. — А «Беркут» и «Альфа» тоже здесь? — На «Беркут» и «Альфу» заведены уголовные дела за Майдан. У них была альтернатива: или ехать сюда, или в тюрьму садиться. «Беркут» и «Альфа» — заложники ситуации. Их судьба в руках Авакова. Историю пишут победившие… Ладно, мы поехали. У нас мало времени. Мы в ночь выходим. *** День второй. Та же машина останавливается у жилого дома. Пригнув голову в капюшоне, мой вчерашний собеседник передвигается короткими пробежками к подъезду. Сегодня поверх военной одежды на нем спортивная куртка. Он сильнее прежнего озирается по сторонам. — У нас минут семь, — говорит он глухо и не так уверенно, как вчера. — Что случилось? — Сегодня мы попали в засаду. У меня трехсотые (бойцы с ранениями. — «РР»). С нами никто не говорит! Никто не говорит с людьми моего уровня! — он снимает капюшон. Под ним осунувшееся лицо, распухший нос, ссадина на щеке. — Они хотят заставить нас выполнять тупорылые приказы! Но нас не сильно заставишь! Мы думающие люди. Они потом садятся в самолет и улетают, а мы несем ответственность. — Ты по-прежнему готов расстреливать? — Да. Людей с оружием — да. Если люди, не принадлежащие ни к одной официальной структуре, захватывают административные здания, мы им сообщаем: «Ребят, здесь работают вооруженные силы. Мы даем вам двадцать минут. Выходите с поднятыми руками! Оружие кладите рядом с собой справа и слева. Вы попадаете под закон об амнистии, объявленный правительством». Если вы этого не делаете, то через двадцать минут вы автоматически становитесь преступниками, и тогда начинается штурм здания. — Ты сегодня расстреливал людей, да? — Нет, — тихо говорит он и прикрывает темные глаза. Становится ясно: сегодня он расстреливал людей. Мы молчим. Время истекает. — Да, я вижу, что народ тут живет бедно, — глухо начинает он. — Да, я вижу, что народ тут загнан этими олигархами. Загнан в такие условия… — не договаривает. — Но все это превратилось в… Захотели они, зашли в магазин, забрали что вздумалось и уехали. В том же Славянске и Краматорске народ сам от них страдает. — Самооборона Майдана имела мало времени на военную подготовку. Как они справляются сейчас? — Мы все великие стратеги, глядя на бой со стороны. Одно дело, когда ты бросаешь в «Беркут» брусчатку и коктейли Молотова и понимаешь свою безнаказанность… Другое — когда ты идешь с оружием и против тебя тоже люди с оружием. Да, нам пока везло. Мы стреляли из пулемета, сепаратисты все понимали и выходили с поднятыми руками… Ну, наши снайпера работали пару раз. Но так, без бравады. А что касается самообороны, то настрой, который они получили на Майдане, не совсем то же, что профессиональная подготовка. Если тебя ранили из оружия — это не комара стряхнуть, ты выходишь из строя. А у этих какая техника? У них есть очаги напряжения. И к этому очагу приходит жена с коляской. Это очень сложная тактика для нас. Как стрелять? А как они нападают на наши контролируемые объекты? Обычная остановка. Люди ждут маршрутку. Подъезжает машина, из нее выходят два парня в спортивных куртках. Один говорит людям: «Стойте здесь. Никто никуда не разбегается». Второй парень из подствольного гранатомета обстреливает наш объект с одной стороны. Переходит на другую, пристегивает другой рожок, стреляет. Они садятся в машину и уезжают. А люди так и стоят. Они стреляют из-за их спин! Ни снайпер, ни стрелок прицелиться не может! Но это не делают российские солдаты. Российские солдаты не знают, где остановка, где взять машину, куда ехать. Все это местные. Но ваши дают им в руки оружие. — Я говорила с местными. Против вас девяносто процентов населения. Что вам нужно: зачищенная от людей территория или сами люди? Вы не можете зачистить девяносто процентов населения . — Я это с каждым днем понимаю все больше и больше… Эти люди никогда дальше Восточной Украины не уезжали. Им не с чем сравнивать. Это бедные, выброшенные, никому не нужные люди, запуганные раздутым «Правым сектором». Пусть будет хреново, как всегда, лишь бы стабильность… Да, все политические способы решить проблему не были исчерпаны. Их даже никто и не думал использовать. С людьми никто не поговорил. А нужно было. Ни один политик здесь не был. Они не встречаются с ними, и они не встречаются с нами. Да вопросов нет — садись на бронеавтомобиль, мы будем охранять тебя, езжай к людям в захваченные райотделы. Выдвигайте разумные требования, аргументируйте. Легко по телевизору называть их сепаратистами, а проедьтесь по этим дорогам, зайдите в местные магазины и посмотрите их ассортимент. Нет. Зачем? — Но вы все равно будете сегодня брать Славянск и Краматорск? — И мы их возьмем… Только какой ценой… — Ценой — с чьей стороны? — Какая разница? И тут люди, и там. Ценой человеческой жизни. ***
C62635859e18501da0b50fd2fb13ff30.jpeg
День третий. Пересекаю темные дворы. Выхожу на освещенную дорогу. Местные ходят оборачиваясь. Недолго толпятся у продуктовых, закрытых уже ларьков, быстро переговариваются и сразу расходятся. До меня доносятся слова: «огнестрел», «минометы», «сектор», «суки». Загораются фары. Убыстряя шаг, я иду к машине. Дверца открывается. Сажусь в темный салон. Лица не видно. На нем глубокий капюшон. — Включи свет , — говорю я. — Да ради бога, — он зажигает лампочку на потолке. Его щека посечена. Два передних места в машине пусты. Сзади на сиденьях лежат две каски. — Где они? — я киваю вперед. — Их нет. — Так где они? — Их нет. — Их нет здесь? — Они двухсотые… Мы попали в засаду. Как все бездарно планируется! Настолько бездарно, что ты себе даже представить не можешь, — он выключает свет. Уставший голос доносится из темноты: — Я сначала думал, что таких бездарей не могут ставить на руководство, а теперь понимаю, они специально именно таких людей поставили, которые изначально ничего конструктивного сделать не могут. И свою работу по ничегонеделанию они делают профессионально. Теперь я понял, для чего мы им были нужны. — Для чего? — Чтобы замазать нас в крови. — И вы замазались? — Не-е-ет, — говорит он, и по его голосу я снова понимаю, что врет. — Мы стреляли, только когда стреляли по нам. — Они не виноваты . — Кто? — Те люди, по которым вы стреляли. Они не виноваты, что их довели до такой жизни, а потом сразу повернули против них дуло автомата. За что вы в них стреляете? На их же земле . — Посиди здесь, я сейчас приду, — говорит он, открывая дверцу. — Мне надо доложить, что я вернулся. Заблокируйся. Я пять раз постучу по стеклу, когда вернусь, — он выходит из машины хромая. — Посекло, — объясняет. Через полтора часа по стеклу стучат — пять раз. Открываю дверь. Он заходит. Садится. Зажигает свет и долго смотрит в одну точку — туда, где вчера сидел человек, давший мне свою каску. — Они удивились… — глухо произносит он. — Кто? Чему? — Мое руководство удивилось тому, что я вернулся живой. Они попросили написать объяснительную. — О чем? — О том, как мне удалось выйти из двух засад. Эта свора пузатых генералов хочет, чтобы мы им объяснили, каким чудом выбрались из засад. Ты понимаешь, что они нас живыми не ждали? — Уходи с этой войны. — Это не моя война. Но я солдат. Я участник АТО. Я не могу сказать: «Все, для меня война закончилась, я ухожу». — Завтра этих генералов будут судить… — Мы заехали на блокпост, он был перегорожен цистернами с горючим. Начали подъезжать — в нас стрельнули из гранатомета. Мы тоже постреляли в ответ. Обошли этот блокпост. Зашли еще на один. Зашли в административное здание — зачистили. Начали выходить, там уже много людей собралось. Прыгнули на броню и ушли. Когда мы подходили к блокпостам, они нас уже ждали. У них агентурная сеть — весь город. Потом мы пошли забирать наших, которые попали в засаду. Пока за ними шли — трое трехсотых и двое двухсотых. Мы сами попали в засаду. — Как она выглядела? — Как обычно. Они просто поджигают покрышки в несколько рядов. Мы остановились, я зачищал эту горящую ерунду. В нас выстрелили из гранатомета, но опять не рассчитали: было темно. Я просто спереди был, а ребята сзади, ну вот… вот так это получилось, — шепотом говорит он. — Ребят пошибло. — Что ты почувствовал? — Ничего, — без эмоций говорит он. — В пылу боя ничего не чувствуешь. В пылу боя работают только инстинкты. — Какие? — Ты очень хорошо слышишь — все. Видишь то, чего в мирной жизни не видишь. Видишь через кусты. Ищешь опасность везде. Я отчетливо слышал цоканье пуль о броню, слышал команды старших. Но психика еще не отошла. Ты не представляешь, что это такое… И еще на меня давит груз предательства. — Чьего? — Предательство тех людей, которые декларируют совсем другие вещи. Которые должны помогать, вместо того чтобы предавать. Мы же работаем для наведения конституционного порядка. А не успеваем мы сесть на броню, как нас тут же сдают. — Сдает кто? — Свои. Я в этом больше чем уверен. — И как вы выживаете? — Случайно… — Ты понимаешь, что нет чести в том, чтобы расстреливать своих сограждан и подставлять своих бойцов? — А что я могу сделать, если он солдат? *** Они уходят. И не только они. Уходят и элитные подразделения, отказавшись стрелять непонятно в кого. Сославшись на то, что не могут четко отличить мирное население от наемников. Требуя дать законную основу для нахождения спецподразделений в зоне АТО. «Мы не имеем права выполнять преступные приказы, — заявили они. — Опыт “Беркута” показал, что крайними становятся люди, выполняющие приказы. А руководители куда-то исчезают». Через несколько дней он отправит мне сообщение: «Они нас шантажируют. Заставляют ехать в очередную горячую точку — а по-честному, в мясорубку. Налицо тактика заградотрядов НКВД: либо идете вперед, либо расстреляем. При этом просьбы о переоснащении игнорируются. А самое главное, что не принимается во внимание, — это закон о военном положении». Сейчас в отношении этого военного и многих других проводится служебное расследование».
C7ad2447f6850d49c34026d7a707c870.jpeg
9f6c301d888b072f297ea02823ec4f2a.jpeg
12493acc72098beb4e9edefffcdf95ca.jpeg
97b61bc925c289f3dfe367c0784a64af.jpeg
E388279ea91a52af92d9ffb305ee4f6a.jpeg
5e9b703577499bc98a210c579dd258f6.jpeg
Под Славянском вырыли сотни могил для украинских военных
Ab1084aabefb30b17fcbd0ffda1a18b3.jpeg
6afd6538f0c5d70ed01e918321b47c41.jpeg
10 мая на южной окраине Славянска в районе Троицкого двумя экскаваторами копали несколько сотен ям глубиной 3 метра для захоронения наемников и боевиков нацгвардии. Сумма потерь СБУ, нацгвардии (спецбатальоны «Азов» и «Днепр») и наемников из ЧВК по нашим данным составляет около 300 человек (данные постоянно поступают и обрабатываются), сообщает «Русская весна». «Большую часть бойцов потерял спецбатальон «Азов» при отступлении после неудачной атаки, часть тел погибших даже не забрали с собой. Остальные из двухсотых — это сбушники и наемники», — сообщает разведка ополчения. Накануне в блогах появилась информация о потерях украинской армии с начала карательной операции на юго-востоке. По подсчетам независимых наблюдателей, среди убитых и раненых – 130 боевиков «Правого сектора», в основном вошедших в состав Нацгвардии, около 20 военнослужащих аэромобильной Житомирской бригады, около 60 сотрудников СБУ – при этом отделение «Альфы» из Сум якобы полностью уничтожено, информирует KM.ru. Также сообщалось о десяти погибших милиционерах, 13 убитых и 7 раненых сотрудниках ЦРУ, десяти иностранных наемниках (3 из Польши и 7 из США). По неофициальным данным, ополчению также удалось уничтожить семь боевых вертолетов, военный джип, бронетранспортер и боевую машину пехоты. Кроме того, бойцы самообороны завладели 9 единицами бронетехники. Такие данные существенно отличаются от подсчетов МВД Украины. По информации ведомства, с начала карательной операции в Донбассе погибли 14 военнослужащих, еще 66 получили ранения различной степени тяжести. Так начинаются народные бунты За «двухсотых» и «трехсотых», безусловно, когда-то придется ответить, пока «генералы», в общем-то не ведают, что творят. История многих войн доказывает, что по итогам начинается переоценка ценностей. У кого-то будет болеть душа, кому-то будут являться «кровавые мальчики», кто-то сыграет в чистосердечное признание, а кто-то просто сбежит. Но пока все идет так, как идет. И в Славянске, и Краматорске, и в других городах продолжает проливаться кровь. Соскучившись по военным играм и подчинению, в надежде получить обещанные «баксы», тысячи мужчин ежедневно обнажают свои инстинкты. А им навстречу идут другие, с другими мыслями, чувствами и эмоциями. И это порождает то, что принято называть дезертирством. В Зенькове Полтавской обл. мужчина угрожал взорвать военкома, если не вернут домой его мобилизованного сына. Об этом на своей странице в Facebook написал глава пресс-службы УМВД в Полтавской обл. Юрий Сулаев. Верные Хунте власти на местах пока еще не понимают, что тысячи собранных по стране на сборы и отправленные воевать взрослые люди, того гляди начнукт дезертировать не десятками и сотнями, как из в/ч в Житомире, а тысячами. Причем на еще лояльных бандеровцам территориях будут бунтовать местные жители, близкие которых брошены в братоубийственную войну обманом о военных сборах, пишет портал «Империя».
A3b134b00df5be6efca6b629f523f132.jpeg
«Сегодня в Зинькове местный крестьянин наделал немало переполоха. 55-летний мужчина приехал на собственном „Дэу — Ланос“ под местный райвоенкомат и потребовал, чтобы его 30-летнего сына, которого мобилизовали 45 дней назад, отпустили домой. Иначе мужчина грозился взорвать военкомат. Артснарядом 76 миллиметрового калибра, который он привез в салоне автомобиля. На такое заявление мгновенно отреагировали все правоохранительные и спасательные ведомства. Милиция мужчину задержала. Работники НИЭКЦ УМВД снаряд изъяли и обезвредили», — пишет Сулаев. Украинские «крестьяне» все чаще нападают на военкоматы, протестуя против преступной войны, в которую пытаются втянуть их сыновей. При таком раскладе хунта может спровоцировать крестьянский мятеж. Особенно если попытается сажать таких родителей. *** Пушечное мясо удобно для решения множества насущных задач. Но его хранение в промежутках между решениями требует немалых расходов. Вдобавок люди, привыкшие убивать, порою остаются опасны для окружающих, даже если воевали в их интересах. Остается задать очередной риторический вопрос: «Нужны ли эти ребята новой власти живыми?» "
631e1fcac8dc17991f13cb1db2038ef8.gif

Ссылки

Источник публикации