Договор-2008

Материал из CompromatWiki
Перейти к: навигация, поиск

Договор-2008 Сегодня мы начинаем публикацию газетной версии очередной публичной лекции Александра АУЗАНА, прочитанной им 26 февраля сего года в клубе Bilingua в рамках проекта «Публичные лекции Полит.ру».

     В начале прошлого года в «Новой» была напечатана блистательная лекция профессора Аузана об общественном договоре и общественном согласии (см. № 7, 9, 11 за 2005 г.), прочитанная в том же клубе-кафе Bilingua и признанная лучшей публичной лекцией 2004 года.
     Нынешняя лекция (она будет напечатана в два приема) — это первая часть трилогии, посвященной новому политическому циклу, в который Россия вступит после очередных президентских выборов, очертаниям возможного договора между обществом и властью. В последующих двух, задуманных автором, предполагается рассмотреть проблему справедливости договора, а также повестку дня, то есть о чем договариваться.
     Напомним, что профессор Александр Аузан является президентом института национального проекта «Общественный договор», членом Совета при президенте РФ по содействию развитию институтов гражданского общества и правам человека, заведующим кафедрой прикладной институциональной экономики МГУ. 
" Во время одного из исследований, которое наш институт проводил по теме спроса на безопасность, одна женщина в интервью сформулировала замечательный афоризм. Она сказала: «Муж должен быть умным, ноги — длинными, а страна — другой». Социологические опросы показывают (не знаю, как про мужа и про ноги), что, по мнению многих наших сограждан, страна идет куда-то не туда. И вот у нас впереди момент, когда должна быть подтверждена легитимность власти. Я бы добавил: и легитимность собственности. Потому что власть и собственность в России продолжают ходить нераздельно, они находятся в интимных отношениях: то собственники насиловали власть, теперь власть насилует собственников. Поэтому вопрос о легитимности власти и вопрос о легитимности собственности — в России это парные вопросы. Принцип Ходжи Насреддина Собственно, как эта легитимность подтверждается? Должно возникнуть общественное признание некоторых правил. Эти правила могут быть выражены по-разному: в законах, в политике или даже в личном стиле нового главы государства и его ближайшего окружения. Но все равно должны возникнуть нормы, которые окажутся приемлемыми для тех или иных групп населения и будут активно ими поддерживаться или пассивно приниматься. Сейчас внимание в основном уделяется договоренностям, которые происходят за непроницаемой Кремлевской стеной (я не знаю, какие договоренности там происходят и происходят ли). Аналитики отслеживают, произойдет ли договоренность между оппозиционными политиками на одном фланге, на другом фланге, между флангами. Тут мы с вами знаем немного больше, но мне кажется, что все равно это не главный процесс того политического цикла, который открывается в России. Почему? Соображение первое. Очень многие люди имеют опыт применения моего любимого закона «О защите прав потребителей». Но выборы холодильника отличаются от выбора президента одним существенным обстоятельством. Человек, выбравший холодильник, имеет право на возврат, замену и соразмерное уменьшение цены. С президентом не так. При этом я осмелюсь утверждать, что не четыре года продолжительность этого политического цикла, а, скорее всего, восемь. Обратите внимание, что уже дважды мы пережили двойной президентский цикл (ну, практически пережили), и мне это не кажется случайным. Дело в том, что экономисты, которые исследовали такое явление, как заключение контрактов через периодическое проведение торгов, открыли явление, которое Оливер Уильямсон назвал «фундаментальной трансформацией». Вроде бы свободный конкурс, но почему-то в целом ряде случаев побеждает именно тот, кто и раньше имел этот самый подряд. Уильямсон полагает, что дело в специфических активах — человеческих и не только. Но мы с вами легко можем представить жизненную аналогию. Если вы лечите зубы и не очень довольны своим зубным врачом, то я знаю, что вас сдерживает от смены зубного врача. Что вам скажет зубной врач, к которому вы придете? Он вам скажет: «Кто же вас так лечил?! Вы что, сами себе пломбы ставили?!». Поэтому иногда сменить зубного врача — это запретительно высокие издержки. Можно говорить и о более операциональных изменениях. Один из экономистов, нобелевский лауреат Джон Харшани, сформулировал «принцип максимина»: при стремлении уклониться от риска люди выбирают не между лучшими альтернативами, а сравнивают худшие альтернативы и выбирают лучшие из худших. По-русски это называется «выбрать меньшее зло». Поскольку все неопределенно, правила не очень публичные, не очень устойчивые, то, может быть, правильнее выбрать того, кто уже не совершил слишком больших, вредоносных изменений в обществе, в экономике, в жизни. Поэтому я полагаю, что речь идет о периоде, конец которого сейчас отстоит от нас с вами практически на десять лет. А это большой период. Это означает, что нынешние школьники уже перестанут быть школьниками, нынешние студенты перестанут быть студентами, нынешние министры перестанут быть министрами. Я даже сделаю очень смелое предположение — не исключено, что господин Сурков за это время оставит свое место. И любые личные договоренности, заключенные перед этим периодом, выдохнутся, потеряют смысл. Мы вообще-то видели, как это происходило на протяжении предыдущих двойных президентских циклов. Вначале кажется, что все определяется личными договоренностями, а потом они куда-то уходят, потому что начинает действовать принцип, который я бы назвал принципом Ходжи Насреддина. Помните, когда Ходжа перед лицом эмира взялся за десять лет научить читать ишака и вполне смело нес на себе эту обязанность, потому что считал, что за десять лет кто-нибудь да помрет — или эмир, или ишак, или Ходжа. Поэтому здесь принцип личной договоренности уже не играет такой роли. А что же начинает играть роль, когда мы заглядываем в достаточно длительный, почти десятилетний период развития? Вообще-то могут быть субъекты, которые сильно влияют на долгосрочные стратегии. Они могут появляться из разных сфер. В каких-то случаях это сильные устойчивые сообщества. Мне рассказывали про швейцарское местное сообщество, которое занималось планированием своей жизни на 30 — 50 лет и за этот период рассчитывало выйти с местными ремесленными изделиями на китайские рынки. Это вполне реально, потому что предыдущая многолетняя программа в целом сообществом была выполнена. Таким субъектом могут быть собственники. Потому что собственность, передаваемая по наследству, позволяет думать об активах как своих даже за пределами собственной жизни, потому что будут дети, внуки. Тем более когда речь идет о крупных собственниках, у которых в руках значительный рычаг воздействия на развитие. Наконец, в очень редких случаях о долгом периоде может думать власть, когда эта власть наследственная. Думаю, что «стыдливый монархизм» наших сограждан, которые в основном были согласны на третий срок президента Путина, примерно с этим и связан. Потому что потом бы стали поглядывать на четвертый-пятый срок, на то, что у президента две дочери и вроде бы эта власть должна подумать о том, что будет и с нашими внуками. Но когда мы обращаем взгляд на нынешнюю Россию, мы понимаем, что никого из этих трех субъектов нет. К счастью или к сожалению, власть у нас не наследственная, крупные собственники есть, но они сидят и дрожат, а не занимаются воздействием на развитие, общество рассеяно, атомизировано и вроде бы вообще не должно приниматься в расчет. Что же тогда будет определять устойчивость, общественное признание, легитимность правил нового отрезка российской истории? Недоверие друг к другу Начну с проблемы, которую считаю главной для нынешнего общества. Лев Гудков, пару лет назад выступая в Центре Карнеги и комментируя данные социологического опроса, замечательно сказал: «У нас люди думают, что они такие злые, потому что плохо живут. На самом деле они плохо живут, потому что они такие злые». Я утверждаю, что мы сейчас находимся на минимуме социального капитала, на абсолютном минимуме доверия. Все атомизировано из-за недоверия, и не только недоверия к государству, которое не позволяет, например, хорошо капитализировать российские компании, потому что непонятно, как власть с ними поступит через три года. Не только недоверия к бизнесу, которое не позволяет населению нести деньги из матрасов в коммерческие банки, а бизнесу выдавать сколько-нибудь долгие кредиты без гарантии той самой власти, которая неизвестно как с ними поступит. Но главным признаком является недоверие людей друг к другу. У этого недоверия существует очень простой образ. Вы, видимо, заметили, что вокруг уже многих российских городов появились пояса особняков, и это не просто новорусские «дома пионеров», как раньше, а вполне узнаваемые европейские особняки. Но эти особняки отличаются от своих европейских собратьев одним признаком — заборами. Заборы — сплошные, высокие, причем не только на внешней улице, но и между соседями. Мы и в доме такое можем увидеть. Железная дверь закрывает не только множество российских подъездов, но и внутри подъезда железные двери отделяют одного человека от другого. Вообще это не новая проблема, и она не специфически российская. 40 лет тому назад в теории игр была сформулирована так называемая дилемма заключенных. Придумана она была, конечно, для военных целей, ее разработали два исследователя, которые работали в Rаnd Corporation и пытались дилеммой заключенных описать ситуацию холодной войны и взаимную угрозу, которую СССР и США создают друг другу. Но эту модель увидел экономист Альберт Такер, который сказал: «Вы знаете, это применимо в таком количестве областей!». Ему сказали: «Ну, неудобно, военная разработка…». Он ответил: «Я переделаю». И он сделал дилемму о двух заключенных, когда в соседних камерах сидят по одному делу двое обвиняемых и размышляют, сознаться или не сознаться. Если не сознаваться, то обоим есть шанс выйти. Но если один сознался, а второй не сознался, то первый, скорее всего, получит маленький срок, а второй получит большой. Наверное, эта дилемма хороша для американской экономики. Но она потрясающе хорошо подходит к экономике российской. У врачей есть такое выражение, что нет здоровых людей, а есть люди недоисследованные. Я бы сказал, что нет невиновных людей, а есть люди недорасследованные. В этом смысле непрерывно решается дилемма заключенного: верить или не верить, доверять или не доверять, идти на кооперативное взаимодействие или не идти. Причем если следовать логике модели, то при одноходовой игре надо сознаваться и закладывать, даже если не совершал преступления. А если игра многоходовая, тогда правильнее кооперативная стратегия. Жизнь, к счастью, игра многоходовая. Поэтому я утверждаю, что дефицит социального капитала неизбежно будет преодолен. Даже если мы ничего не будем делать, он будет преодолен, доверие будет нарастать. В конце 80 — начале 90-х гг. социальный капитал был в довольно хорошем состоянии, распространение норм доверия и честности на поздних фазах авторитарного режима (вопреки тому, что считает Френсис Фукуяма) — это довольно серьезное явление. Потому что в дефицитной советской экономике и при том уже не таком жестком авторитарном строе невозможно было прожить, не входя в сеть, не имея знакомого мясника, парикмахершу и людей, которым можно на кухне рассказать политический анекдот. Поэтому мы вошли в преобразования с высокими запасами социального капитала. Это было видно по невиданным для сегодняшнего дня многотысячным протестным демонстрациям конца 80 — начала 90-х гг., когда люди не боялись выходить на улицы, верили тем, кто их на эти улицы звал, верили людям, которые стояли рядом. Доверяли. Потом это было размыто: реформами, расслоением. И теперь два друга детства, один из которых по современным понятиям преуспел, другой — нет, оба не доверяют друг другу. Потому что один не верит, что можно честно преуспеть, а другой не верит в то, что можно отказаться от какой-то активности и проклинать жизнь, считая при этом, что человек живет правильно. Это все пройдет. Потому что общности образовались, внутри идет определенное взаимодействие, будут наработаны обычаи, возникнет доверие. Вектор накопления социального капитала Но социальный капитал может двигаться по-разному. Я бы подождал радоваться тому, что доверие восстановится. Потому что любая мафиозная группировка — это тоже пример высокой концентрации социального капитала. Там внутри люди очень неплохо доверяют друг другу. Они друг другу спину прикрывают. Поэтому когда обычно говорят о том, что социальный капитал обладает характеристиками плотности, радиуса доверия, я бы сказал, что он обладает еще одной характеристикой — вектором. Выяснение направленности вектора накопления социального капитала важно для ответа на вопрос: а с кем придется договариваться? С криминальными, этническими группировками, землячествами, профессиональными корпорациями, широкими ассоциациями? С кем? Кто станет реальным фактором правил? Когда можно сказать, что накопление социального капитала началось? Когда повысилась плотность. Что такое плотность? Приведу пример. Вот закончилось собрание гаражного кооператива. Люди решали какие-то проблемы, вносили деньги или с кем-нибудь воевали за свои права. Решили вопрос. Что происходит потом? Если они разбежались и не хотят больше видеть друг друга до следующего собрания, то, значит, плотность низкая. А если у них возникает идея «пойти по пиву» или сделать любительский спектакль, это означает, что плотность высокая и можно ожидать, что начнется накопление социального капитала. Дальше встает вопрос о радиусах доверия, о том, насколько широки будут те группы, внутри которых восстанавливается и растет доверие. Есть довольно старое положение Олсона из теории коллективных действий о том, что малые группы могут сами по себе установить кооперацию, а широкие группы не могут. Для этого нужны стимулы — либо положительные, либо отрицательные — так называемые селективные стимулы. К сожалению, положительные стимулы найти трудно. А негативные — принуждение, угроза применения принуждения или угроза войны с какой-то другой группой — всегда под рукой. Поэтому при прочих равных условиях скорее начнут возникать объединения вокруг криминала, и они возникают. Мы все знаем историю с ОПГ «Уралмаш» в Екатеринбурге. Игорь Аверкиев, известный гражданский деятель и мыслитель, рассказывает, что аналогичные истории происходят в некоторых местных сообществах Перми, объединяемых «авторитетом». Для того чтобы было легче найти какой-то положительный стимул, нужно, чтобы были невысокие издержки легального взаимодействия, разнообразные схемы некоммерческой жизни, разные способы финансирования. Мосты вдоль и поперек Есть, однако, и другие факторы. Дело в том, что социальный капитал бывает разным. Бывает социальный капитал bonding и социальный капитал bridging. Социальный капитал bonding — «огораживание». Это то, что внутри группы, это совсем не всегда плохо, на этом стоят многие полезные вещи, скажем, общества взаимного страхования, кредитные союзы, разные способы сотрудничества, где люди легко сотрудничают, потому что знают друг друга. Но, конечно, для того чтобы понимать, куда пойдет накопление социального капитала, важнее социальный капитал bridging, то есть связанный со строительством мостов. И я осмелюсь утверждать, что мосты можно строить как поперек реки, так и вдоль. Причем вдоль реки, заметьте, их строить легче: не надо ноги мочить, опоры ставить, водолазов вызывать. В жизни точно так же. Гораздо легче объединить интересы инвалидов Челябинска, Пскова, еще каких-то городов и создать организацию инвалидов на национальном уровне, которая будет что-то говорить в Москве, чем построить мост между инвалидами Челябинска, бизнес-сообществом Челябинска, экспертным сообществом Челябинска, потому что они разные, на разных языках говорят. Мосты построены вдоль реки. В итоге Москва не только порт пяти морей, Москва — это еще и город единственного моста, который, естественно, контролируется федеральной властью. То есть группы между собой связаны единственным мостом, на котором стоит охрана. Можно ли каким-то образом способствовать тому, чтобы мосты строили не вдоль реки, а поперек? Я думаю, да. Потому что есть такая вещь, как институализация недоверия. Что это такое? Один бизнесмен хорошо сказал: «Ничто так не укрепляет веру в человека, как стопроцентная предоплата». Это правда. Если бы не было стопроцентной предоплаты, мы бы не имели сколько-нибудь сносной экономики 90-х гг., и ничего страшного в этом нет, в том, что существуют залоги, страховки, предоплаты. Вопрос только в том, что от 100% нужно переходить к 80%, к 50%. Это и есть способ строительства мостов поперек реки. Это способ институализации недоверия, которое заявляется и получает инструменты гарантии, а потом эта гарантия начинает снижаться — и начинает строиться мост. Сначала нужно хотя бы перекинуть понтон в виде стопроцентной предоплаты. Наконец, есть и еще один фактор, который влияет на вектор накопления социального капитала. Давайте вспомним про недорасследованных. Очень сложно доверять чужим, когда можешь оказаться субъектом дополнительного расследования. Поэтому если в стране удается гармонизировать законодательство и те реальные правила, по которым живет страна, то, конечно, облегчается строительство мостов. Конечно, в этом случае радиусы доверия могут расшириться. Я утверждаю, что в ближайшее десятилетие наступит оптимальный момент для решения вот этого самого вопроса. Знаете почему? Потому что первое поколение собственников разного рода имущества, которое обрело это имущество в конце 80 — начале 90-х гг., в ближайшее десятилетие будет решать вопрос наследования. Что они отдадут в наследство? У них есть реальный интерес, чтобы в наследство передать максимально легализованную собственность, потому что иначе многое потеряется по дороге. К примеру, малый бизнес. Человек имеет пекарню и хочет отдать ее сыну. Но сын не хочет заниматься благородным делом хлебопечения, хочет быть брокером на бирже. Казалось бы, продай пекарню, и он на бирже сделает фирму. Но понимаете, какая штука — работа на этой пекарне тесно связана с персонифицированными отношениями: с санитарным врачом, милиционером, пожарным. А вот это-то как продать? В пакете? Говорят, менеджера можно поставить. Но тогда очень скоро менеджер будет контролировать эту собственность, а роль собственника будет падать и падать. Разумеется, эта проблема стоит не только для малого бизнеса. Она стоит и для криминальных элементов. Потому что криминал начала 90-х гг., который потом пытался выйти в другие сферы жизни и легализоваться, что будет передавать в наследство своему сыну? Автомат 1992 г. выпуска? «На, сынок, иди, начинай все сначала»? Нам разве это нужно? Я утверждаю, что в это десятилетие возникнет широкий интерес разных групп. Заметьте, я могу говорить и о квартирах, и о дачах, и о многом другом. Возникнет интерес этих групп для того, чтобы договориться не только между собой, но и с властью о том, чтобы сближались законы и реальные правила, по которым живет страна. 06.03.2006 http://2006.novayagazeta.ru/nomer/2006/16n/n16n-s15.shtml ДОГОВОР-2008. КОМУ И С КЕМ ДОГОВАРИВАТЬСЯ? ЧАСТЬ II Сегодня мы завершаем публикацию газетной версии публичной лекции Александра АУЗАНА, прочитанной им 26 февраля сего года в клубе-кафе Bilingua в рамках проекта «Публичные лекции Полит.ру». Эта лекция — первая часть трилогии, посвященной новому политическому циклу, в который Россия вступит после очередных президентских выборов, очертаниям возможного договора между обществом и властью. В последующих двух (которые автор готовит) предполагается рассмотреть проблему справедливости договора, а также повестку дня, то есть о чем договариваться. Напомним, что профессор Александр Аузан является президентом института национального проекта «Общественный договор», членом Совета при президенте РФ по содействию развитию институтов гражданского общества и правам человека, заведующим кафедрой прикладной институциональной экономики экономического факультета МГУ. Легитимация собственности Есть, однако, одна специфическая проблема, которая вроде бы относится только к крупному бизнесу, но это зуб, который болит на всю страну. Я имею в виду олигархическую собственность. Это проблема номер два (после проблемы недоверия), которую стали называть легитимацией собственности (видимо, правильнее «легитимизация», но короткое слово всегда побеждает длинное), — вопрос об общественном признании прав собственности. Первое, что хотелось бы утверждать, — это не новая проблема. И она связана не только и не столько с тем, как была проведена приватизация в начале 90-х гг. в России. За 15 лет до того, как Гайдар и Чубайс стали проводить приватизацию, Джеймс Бьюкенен и Гордон Таллок в рамках теории социального контракта сформулировали проблему компенсации. Они утверждали, что любые преобразования отношений собственности через некоторое время вызывают проблему непризнания и требуют компенсационных обменов для того, чтобы эта проблема была решена. Почему? Предположим, что план был очень хорош, что он был намного лучше того, который существовал в России в начале 90-х гг. Но понимаете, план-то можно начинать с нуля, но жизнь с нуля не начинается. Как Жванецкий говорил: «Если бы все подорвались на мине… Но об этом можно только мечтать». Люди к моменту реализации этого плана обладают разными предпосылками в смысле имущества, доступа к информации, влияния на реализацию этого плана. Поэтому неизбежно возникнет искажение первоначального замысла. И группы, которые ждали обещанного результата: две «Волги» за ваучер (что, между прочим, реально, если знать, где «Волги» за оптовые цены можно купить) — выясняют, что нет двух «Волг», но зато есть миллиардеры из каких-то людей, которые не проявляли себя как главные национальные символы. Поэтому возникновение такой проблемы вполне закономерно. Как ее решать? Вообще — зачем ее надо решать? Дело в том, что это и проблема крупной промышленности, потому что она находится в этой олигархической собственности, и проблема издержек на охрану собственности, и проблема политических спекуляций, которые возникают на этом больном месте — где им еще возникать… Но главное, это проблема взаимных прав. Потому что если в стране существует нелегитимизированная собственность (я говорю не про частную собственность, не обязательно про частную и не обязательно про собственность олигархов), если в стране нет общественного признания собственности, существующей в стране, то и остальные права не получают признания. Поэтому как-то решить эту проблему нужно. Варианты решения На первый взгляд существуют три варианта решения. Первый — вернуть все назад. Второй — сделать все правильно, переделать, сделать реприватизацию. Третий — доплатить, сделать компенсацию. Все эти варианты так или иначе в реальности присутствуют, давайте немного о них поговорим. Первый вариант. В России в 2005 г. началась ренационализация: отторжение «Юганскнефтегаза» за налоговую недоимку, покупка «Сибнефти» и т.д. Вот что это за процесс, это плохо или хорошо? Я не принадлежу к числу моих коллег-экономистов, которые считают, что частная собственность — это всегда хорошо. Вообще, институциональные экономисты считают, что собственность представлена как набор дискретных альтернатив, из которого вы можете выбирать. У вас есть гардероб, в котором висят шуба, деловой костюм, джинсовый костюм и купальник. Вот государственная, частная, коммунальная собственности и так называемый «режим свободного доступа». Можно ли утверждать, что шуба во всех отношениях лучше, потому что она самая красивая и дорогая? Нет. Это зависит от условий применения. Если вам в этой шубе надо нырять, то я не рекомендую. Поэтому применение того или иного режима собственности — это вопрос условий, в которых эта собственность применяется. И вот тут-то возникает закавыка, причем не только с государственной, но и с частной собственностью. Сошлюсь на образ, который замечательно сформулировал зам. главного редактора «Коммерсанта» Кирилл Рогов (я получил разрешение сослаться на этот образ, высказанный в частной беседе). 90-е гг. — приватизация. Что это означает? Людям говорят: «Несем мешки из амбара». «Ладно», — говорят люди, несут мешки из амбара, по дороге отсыпают. Наступил новый период, национализация, всем говорят: «Несем мешки в амбар!». «Хоп», — говорят люди, несут мешки в амбар, по дороге отсыпают. Главное — не куда несут и откуда, а главное — что отсыпают по дороге. Потому что может ли быть эффективная частная собственность (несем мешки из амбара), когда в стране не работает судебная система? Нет, не может. Она если и эффективна, то чуть-чуть. Может ли быть эффективной государственная собственность, когда в стране нет прозрачного бюджета, гражданского контроля над бюджетом, высок уровень коррупции? Не может. Не потому что государственная собственность вообще никогда не может быть эффективной, а потому что при этих условиях не может. Поэтому и в амбар мешки нести, в общем-то, бесполезно. В этом смысле мы наблюдаем все тот же процесс. Почему ренационализация не решает проблему, а, наоборот, создает ее в скрытом виде? Ренационализация — это расширение государственных монополий путем, как отметил президент, покупки по рыночной цене. Подчеркиваю, покупатель может быть только один. И он может дать 8 млрд за эту собственность, а может 13 млрд и при этом выставить дополнительные условия, куда нужно деть два миллиарда. Он же один! Куда применить эти два миллиарда, тоже понятно. Вот смотрите, растут государственные монополии, а дальше происходят странные вещи: в каком-то монопольном звене вдруг появляется «группа физических лиц», никому не известных, но зато известных, например, главе государства или кому-то из руководства. Это «Байкалфинансгруп», которая промелькнула в процессе национализации и куда-то делась. А там же с миллиардами что-то происходило. Это «Росукрэнерго»… Я понять никак не могу, почему одна государственная монополия — «Газпром» — не может напрямую другой государственной монополии продать газ. Нет, там «группа физических лиц». Поэтому я утверждаю, что проблема не решается. Во-первых, все неравенства сохраняются, потому что Абрамовичу формально деньги заплатили. Во-вторых, там еще что-то отсыпается, и возникает ой немаленькая собственность. Значит, это не решение проблемы, не возвращение к статус-кво. Это, я бы сказал, режим «полусвободного доступа» групп физических лиц, лично знакомых руководству страны, к имуществу страны. Это режим не частной и не государственной собственности, это промежуточный режим. Какие есть другие варианты? Мы видели Украину, которая пошла на реприватизацию «Криворожстали». Ну вроде бы да, 4,8 млрд вместо того, что заплатил президентский зять. Дальше у меня возникает вопрос: через пять лет украинские граждане будут считать, что это достаточная сумма для них за то, что ведущее национальное предприятие контролируется теперь неким индийским капиталистом? Я не утверждаю, что нет. Может быть, да. Хотя я не очень понимаю, какое отношение украинские граждане имеют к деньгам, которые получил бюджет правительства. Третий вариант. Он в реальности был осуществлен Блэром в Англии, когда возник вопрос, что при консерваторах как-то не так приватизировали инфраструктурные предприятия. Решили не отбирать собственность, просто подсчитали, сколько надо доплатить, определили собственникам реальные доплаты, реструктуризировали, ввели налог, который собственники должны заплатить. Этот же вариант для России предлагает один заключенный из Краснокаменской колонии. При этом он предлагает считать (на мой взгляд, правильно, так можно посчитать) по стоимости годового оборота в год приватизации с некоторыми поправками. Опять тот же самый вопрос: кому платить? Михаил Ходорковский пишет, что по этой схеме крупный бизнес должен получить от власти гарантию вечной неприкосновенности собственности… Так ведь власть-то не вечная, она меняется. И когда она неизбежно сменится, новые власти скажут: «Вы кому заплатили? Вы этим заплатили. Можем адресок дать, на Канарах, в Швейцарии… А нам вы ничего…». Причем так скажет не только власть, так скажут многочисленные группы в обществе. Поэтому весь вопрос в том, что здесь бизнесу так или иначе, через государство или не через государство, договариваться надо с обществом, договариваться об удовлетворении потребностей тех групп, которые недовольны сложившимся режимом собственности. И это не означает поделиться деньгами, не все так просто. Это даже не означает просто поддержать какие-то значимые проекты. Когда Ходорковский пишет про образование, про пенсионную систему, вроде бы звучит правильно, но я утверждаю, что почти религиозное отношение наших сограждан к необходимости образования для своих отпрысков, которое не может меня как профессора не радовать, имеет в виду совершенно другое. Не доступ к образованию и даже не качество образования, а лифт, который работает в стране. Потому что наша страна сейчас — это десяти этажный дом, где один лифт, высшее образование, довозит до четвертого этажа, а второй лифт, силовое предпринимательство, довозит до третьего этажа. А на десятый этаж лифт вообще не ходит. То есть попасть в элиту невозможно. Я думаю, что именно такого рода вопросы есть вопросы, которые должны быть решены в обмен на то или иное признание собственности. Будут ли они решаться через государство или помимо государства — это трудный вопрос. Он становится особо трудным, когда мы понимаем, что наше современное государство — это не средство коммуникации, это сплошной тромбофлебит. Расстыковка Я перехожу к обсуждению проблемы номер три, проблемы, я бы сказал, расстыковки. Потому что для власти вроде бы единственного реального, пусть и недолгосрочного субъекта вся эта система не стыкуется с жизнью после 2008 г. Почему? Давайте начнем с того, на чем закончили предыдущий вопрос. Один бизнесмен, отвечая на мои размышления насчет социального контракта, сказал: «Чтобы бизнес вошел хоть в какой-то контракт с властью, власть и бизнес должны хотеть разного». Бизнес приходит к власти и говорит: «Я бизнес, я хочу денег. А ты чего хочешь, власть?». А власть говорит: «Мы не договоримся». Потому что власть тоже хочет денег. У бизнеса нулевые шансы договориться с властью. Договориться про что? Здесь нет размена интересов. Но это создает для самой власти многочисленные проблемы с тем, а что будет в новом цикле? А как там выстроятся отношения? Пришлось отказаться от стыдливого монархического варианта третьего президентского срока, потому что этот вариант был неэффективен для самой власти, если учесть ее не властные, а денежные интересы. Потому что для нее тоже существуют капитализация, дисконты, она живет в мировом хозяйстве. И серьезные изменения во внутренних правилах, которые не будут восприняты внешней средой, — это прямые потери в собственных деньгах. Не в деньгах государственных монополий, а в деньгах тех групп физических лиц, которые соседствуют с этими государственными монополиями. Поэтому я по-прежнему полагаю, что этот вариант нереалистичен. Что же дальше? Дальше у власти возник на первый взгляд, вполне рабочий вариант, я бы его даже назвал честным контрактным вариантом. Поскольку государственная власть в России ныне богата… У нас государственный бюджет за шесть лет вырос в девять раз, и это только бюджет, мы не берем Стабилизационный фонд и избыточные золотовалютные запасы Центробанка. То есть я сейчас не говорю про деньги физических лиц, нет. Я говорю про то, что у государства денег много. И дальше возникает естественный вариант: так, может, мы с населением договоримся? Мы честно купим свою власть у населения. Это называется «национальные проекты». Дело в том, что национальные проекты — это не реформы, которые намечались до того, это не изменение институтов — это распределение денег. Причем проблема в том, что вроде денег много, но на всех точно не хватит. Поэтому нужно выбрать какие-то точки (например, учителей, врачей, сельских жителей, молодые семьи, которые хотят жилья), им дать — и им хорошо, и поддержка власти образуется. Однако возникает проблема. Это попытка создать этакие социальные офшоры. Вот участковому врачу и медсестре — да, а специалисту — нет, на него не хватает, там начинаются трудности. Одному учителю на три школы — 100 тысяч рублей в месяц. С ума сойти! А там же кругом тоже люди живут. Дети Сусанина По поводу такой символической и избирательной любви власти и народа я бы хотел к этим социальным офшорам предложить термин «эффект детей Сусанина». Сейчас расскажу короткую историю, которую мне поведал вполне сведущий человек, преподаватель Костромского университета Н.В. Сорокин, который читает курс краеведения и все знает про Ивана Сусанина и его детей. Я не буду про Ивана Сусанина, там действительно подвиг был. Говорят, другой, но был. Я буду про детей, потому что дальше отношения верховной власти и народа, который спас эту верховную власть, строились через детей Ивана Сусанина. Для начала из «выбелили» — освободили от «крепости», потом от государева тягла, от налогов, потом запретили туда заходить полиции, потом вообще запретили туда приезжать губернатору без специального приглашения со стороны двух старост. В общем, через 50, через 100 лет в российском крестьянстве возникла легенда о Беловодье: во как жить надо! Крепости нет, налогов нет, полиции нет. Но на самом деле жизнь там стала трудна. Потому что всего этого нет, но и наделы не прирастают. Поэтому нужно искать какие-то дальнейшие формы выживания. Что же придумали в Коробове, где жили Сусанины? Недалеко от Коробова находится село Красное, известный российский ювелирный центр, где делали серебряные крестики. Ювелиры из Красного решили, что что-то у них схема очень сложная: они едут на рынок, покупают серебро, привозят в Красное, чеканят крестики, везут на рынок, продают за серебро. Они решили напрямую чеканить серебряную монету. А когда у полиции возникают претензии, ювелиры идут в Коробово, а Сусанины за небольшие деньги говорят: «Да они Сусанины, о чем речь!». Полиция их трогать не может. Потом в Коробово стали ходить преследуемые секты: хлысты, скопцы и т.д. — тоже, видимо, за небольшую плату. Офшор, нормальный такой офшор. Дело кончилось плохо. Когда в Кострому приехал тот царь, который действительно освободил остальных крестьян, за сутки до его визита в Коробове появился какой-то проповедник, который сказал, что царя-то подменили, царь-то — антихрист, единственная возможность спастись — бежать в лес. Приезжает царь, а село пустое. Царь осерчал. Когда население вернулось, полиция окружила село. В ночь перед тем, как они вошли в село, сгорела изба с метрическими данными, и дальше полиция приняла, по-моему, мудрейшее решение за все время своего российского существования. Она решила, что на кого есть улики, тот не может быть прямым потомком Ивана Сусанина, а на кого нет улик — выдать новые метрические данные. Так закончилась история социального офшора. Смена задачи Главная проблема во времени, когда наступает эффект детей Сусанина. Очень важно, чтобы изжога наступила ровно после обеда. Ну, скажем, осенью 2008 г., но ничуть не раньше. Но боюсь, что это сделать очень сложно. Полагаю, что изжога наступит не то что во время обеда, но даже еще до, судя по тому, что происходит с реализацией национальных проектов. Что же делать власти? Каким образом решить свои интересы в этой ситуации, когда и простое продление власти не получается, и купить народную поддержку не так просто? Есть, конечно, еще один вариант. Можно удовлетворить какое-нибудь сокровенное желание народа. Боюсь, что здесь нас ожидает самая главная опасность. Потому что если посмотреть на многочисленные социологические данные, то у народа есть одно из важнейших сокровенных желаний. Знаете какое? Народ жаждет великой империи. Мы живем в состоянии тяжелого постимперского синдрома. Я хочу напомнить, что у англичан постимперский синдром, по словам одного из британских премьеров, продолжался до тех пор, пока не умерло то поколение, которое помнило империю. Хочу напомнить, что у французов постимперский синдром принимал очень тяжелые формы в конце 50-х годов… Мы совсем не единственная нация, которая в XX веке потеряла империю, и допускаю, что не последняя нация, которая теряет империю. Это тяжелая болезнь. Народ в данном случае хочет от власти невозможного — хочет реставрации. А ни одного примера реставрации империи я привести просто не могу. Потому что то, что произошло в 1918—1920 гг., не было реставрацией империи, она не успела разойтись. Вообще вопрос о реставрации — один из ключевых в понимании того, что происходит с нынешним политическим режимом. Потому что для меня довольно очевидно, что это режим в точном смысле реакционный. Но ведь реакция — это такая историческая работа, которую очень часто приходится делать после революции. Я напоминаю вам, что замечательный кодекс Наполеона возник не в якобинском конвенте, а в период, который мы бы назвали периодом реакции. Реакция иногда делает совершенно неизбежную работу по установлению определенного правопорядка, по отдавливанию или уничтожению каких-то опасных для системы групп, устанавливает нормы. Было такое выражение советского периода: «Товарищ, помни, неправильно произведенный опохмел ведет к длительному запою». Я бы сказал, что есть черта, где реакция переходит в реставрацию. А в этом случае — беда. Потому что реставрация есть восстановление тех форм и институтов, которые уже были отвергнуты историческим процессом. Поэтому здесь мы входим в рассмотрение очень тяжкой перспективы: нереализуемого народного желания, на которое вроде бы власть начинает откликаться. И непонятно, как это решать, потому что здесь взаимосвязь целого ряда вопросов. Как экономист я осмелюсь утверждать, что связаны такие вещи, как тарифы и условия наших поставок энергоносителей в страны, которые были частью нашей империи, и, например, формы, масштабы и статусы трудовой миграции из этих регионов, и формы социальной интеграции. А про формы социальной интеграции после того, что произошло во Франции в 2005 г., мы можем сказать только одно… Считалось ведь, что французы — молодцы, нашли варианты социальной интеграции. А вот ведь. Похоже, тут нагромождение проблем, которые не имеют решения. Что же делать? Можно, конечно, себя утешать известной фразой: у Стругацких («Понедельник начинается в субботу») Привалов и Кристобаль Хунта сидят и пытаются решить задачу. Подходит Киврин и говорит: «Что вы делаете?! Доказано, что эта задача не имеет решения!». Они отвечают: «Какой смысл решать задачу, которая имеет решение, вы попробуйте решить задачу, которая не имеет решения». Но у меня немного другое предложение. По-моему, эту точно нерешаемую задачу следует заменить на другую, которая тоже неизвестно, имеет ли решение. Но если она имеет решение, то она, похоже, решает довольно большой комплекс проблем. Эта задача называется «справедливость». С вашего позволения, об этой неизвестно решаемой ли задаче я попробовал бы сказать в следующий раз."
631e1fcac8dc17991f13cb1db2038ef8.gif

Ссылки

Источник публикации