Журналист Люк Хардинг издал книжку о «государстве-мафии»

Материал из CompromatWiki
Перейти к: навигация, поиск


«Тактика ФСБ кажется дикой. После взлома квартиры сотрудники часто выключают холодильники, они испражняются в унитазы, не смывая потом за собой, а иногда уносят пульт от телевизора. Они возвращают его через несколько недель. Цель психологическая — доставлять беспокойство жертве или даже заставить ее поверить в то, что она потихоньку сходит с ума»

В комнате для гостей я обнаружил, что в музыкальном центре шипит аудиокассета. Я ее туда не вставлял, а моя жена Феб ночевала не дома, оставшись у друзей. Несколько часов спустя, все еще пытаясь подавить чувство страха, обеспокоенности, неверия в то, что произошло, непонимания и своего рода холодного рассудительного гнева, я проснулся. Где-то в квартире сработал неизвестный будильник. Я вышел в гостиную и включил свет. Будильник продолжал громко верещать. Я его не заводил. Но кто-то это сделал, завел на 4:10 утра. Я посмотрел на дату: было воскресенье, 29 апреля 2007 года.

Мужчины — я думаю, это были мужчины,— испарились, как привидения. Но я неплохо понимал, кем были мои привидения или какое ведомство их послало. За пятнадцать дней до этого, 13 апреля 2007 года, нашей газете дал интервью русский олигарх и открытый критик Кремля Борис Березовский. В интервью он призвал к насильственному свержению режима Владимира Путина. С того самого момента ведомство, пришедшее на смену КГБ, начало проявлять ко мне пристальный интерес. Не прошло и нескольких часов после публикации интервью с Березовским, как началась моя новая, странная жизнь.

Кто-то взломал мою личную электронную почту. Человек, заявивший, что он из «аппарата президента», позвонил мне на работу и потребовал, чтобы ему дали мой номер мобильного телефона. Я не дал. Средних лет женщина, неброско одетая и, как я заметил, с довольно плохой прической в стиле 1970-х годов, позвонила в дверь в семь часов утра. Когда я открыл дверь, она молча осмотрела меня с ног до головы и ушла.

Через два дня после публикации я на самолете «Аэрофлота» вылетал из Москвы в Лондон на похороны одного из родственников. Я прошел паспортный контроль, когда кто-то хлопнул меня по плечу. Это был молодой человек в кожаной куртке — безошибочной униформе шпика из КГБ. Он глупо улыбался. «Что-то не так с вашим пиджаком»,— сказал он по-английски с сильным русским акцентом. После того как самолет взлетел, я отправился в туалет. Снял пиджак и рубашку. На них ничего не было. Но ведь я не знаю, как выглядят «жучки», подумал я.

Вернувшись в Москву через несколько дней, я познакомился со старой доброй слежкой в стиле КГБ. Я договорился встретиться с Ричардом Гэлпином, прекрасным московским корреспондентом «Би-Би-Си». Встреча была назначена в пабе «Уинстон Черчилль» в районе Сокол, расположенном недалеко от моего дома. Опасаясь незваной компании, мы идем не в паб, а в расположенную неподалеку кофейню. Мы сидим на первом этаже. Кафе пусто. Мы единственные посетители. Через двадцать минут появляются люди в кожаных куртках. Один из них вежливо спрашивает: «Можно?» — и садится рядом со мной на низкую деревянную скамейку. Его бедро оказывается в каком-то дюйме от моего. Рядом он кладет свою сумку с, предположительно, подслушивающим устройством. В качестве тайных агентов эта парочка выглядит провально, скорее, это старший инспектор Жак Клузо, а не КГБ. Только позже я узнаю, что эти сотрудники заняты «демонстративной слежкой». Их цель — не сбор информации, а причинение мелкого беспокойства и раздражения. Мы с Ричардом смеемся, платим и уходим, оставляя наших новых друзей в кафе. Встреча почти смешная. Но, размышляю я позже, эти провинциальные бандиты могут быть теми же самыми людьми, которые влезли к нам в квартиру.

Спустя несколько дней я сижу в кресле в одной из переговорных в британском посольстве в Москве. От всех прочих комнат в посольстве эту отличает одно важное обстоятельство: ее не существует. Во всяком случае, официально. Сотрудник посольства, отвечающий за безопасность, впился в меня взглядом, при этом дружелюбно улыбаясь. Рядом с ним заместитель британского посла в Москве Шон Маклауд. Эта комната — единственное место посольства ее величества в Москве, которое не прослушивают русские, грустно замечает сотрудник службы безопасности. «Во всех остальных комнатах небезопасно»,— признает он. Изнутри комната напоминает звукозаписывающую студию: мягкие звуконепроницаемые стены, длинный стол для переговоров, кресла, большая карта Российской Федерации. Как объясняет мне сотрудник службы безопасности, я не первый, кто пострадал от рук знаменитого «отдела по взломам» ФСБ. «Его существование в Москве — самый плохо скрываемый дипломатический секрет»,— говорит он. Это ведомство уже вламывалось в квартиры большого числа других иностранных дипломатов и сотрудников посольства из числа русских; этот ритуал стал уже почти признанной частью посольской жизни в Москве.

Тактика ФСБ кажется дикой. После взлома сотрудники часто выключают холодильники, они испражняются в унитазы, не смывая потом за собой, а иногда уносят пульт от телевизора. Они возвращают его через несколько недель. Еще одна любимая тактика — добавить в квартиру что-нибудь недорогое — мягкую игрушку, слоника например. Цель психологическая — доставлять беспокойство жертве или даже заставить ее поверить в то, что она потихоньку сходит с ума. «Публично мы об этом не говорим. Но нет, вы не сходите с ума. Нет никаких сомнений в том, что ФСБ влезла в вашу квартиру. У нас во-о-от такой толщины папка с похожими случаями». Сотрудник службы безопасности показывает ладонями папку в пять или шесть дюймов толщиной.

В стилизованной неосоветской России, которую создал Путин после того, как стал президентом, ФСБ превратилась в самую выдающуюся силу страны. Огромная, тайная, необыкновенно хорошо снабжаемая организация, работающая вне рамок закона, в соответствии с собственными (такими же засекреченными) правилами. ФСБ чувствовала себя достаточно сильной, чтобы раздавить любого, кого она считала врагом государства. Таковой считалась и деморализованная группа оппозиционно настроенных политиков. Таковыми считались и активисты-правозащитники; те, кто работал на иностранные НПО; бизнесмены, которые нарушали новые правила режима — подчиняться государству и держаться подальше от политики. Таковыми считались и иностранные дипломаты, особенно британские. И, так уж получалось, таковыми считались и беспокойные иностранные журналисты.

ФСБ стала неотделимой частью моей московской жизни. То, что мои телефонные разговоры кто-то прослушивает, демонстрировали мне почти каждый день. Агенты ФСБ обрывали линию всякий раз, когда разговор начинал заходить о деликатных темах. Произнесение таких слов, как «Березовский» или «Литвиненко», гарантировало немедленное прекращение любого разговора. (Некоторое время я заменял слово «Березовский» словом «банан». Удивительно, но это, кажется, работало.) Обсуждение кремлевской политики тоже заканчивалось плохо — выводящими из себя короткими гудками, означавшими, что связь разъединилась.

К августу 2008 года мы покинули «Войковскую» и переехали в деревянный дом в поселке художников Сокол, на северо-востоке Москвы. Похоже, преследования со стороны ФСБ прекратились. А потом, 7 августа, началась война в Грузии. В течение последующих трех недель я делал репортажи о том, чему был свидетелем, когда русские колонны пронеслись от столицы Южной Осетии Цхинвали в сторону Тбилиси. Когда я вернулся в Москву, отношение к западным журналистам было мрачным и мстительным. 25 ноября 2008 года у меня была очень нехорошая встреча с Борисом Шардаковым, чиновником Министерства иностранных дел, отвечавшим за аккредитацию британских журналистов.

«Почему вы здесь остаетесь? — спросил он.— Семья не боится, что, если вы здесь останетесь, с вами может произойти что-то неприятное?» Было ли это угрозой? Похоже на то.

В то же самое время ФСБ возобновила и усилила свою скотскую кампанию. Проникновения в мой дом и квартиру стали более частыми. Я их записывал.

29 октября — 2 ноября 2008 года. Открыто окно в правой спальне наверху. Закрыл, когда уходили. Во всех комнатах вынуты батарейки из датчиков сигнализации.

8 декабря 2008 года. Отключено отопление. Дом замерзает. Посреди ночи из-под лестницы раздаются звуки, похожие на звонки мобильного телефона. Источник найти не удается. Звонки продолжаются.

30 января 2009 года. Проникновение в офис Guardian. С моего компьютера удален скринсейвер с фотографией Феб и детей. Монитор заблокирован. Клавиатура вытерта. Заедает дверь и замок.

3 февраля 2009 года. Электронное письмо в британское посольство возвращается с вытертым текстом и надписью «NULL». В 14:45 звонит телефон. Когда я подхожу, на другом конце трубку вешают.

Это не обычная пытка. Никаких тебе тисков для пальцев или электрических разрядов. Вместо всего этого появляется что-то более злокозненное, тайное, что-то больше подходящее режиму, который заботится о своей международной репутации,— форма психологического террора, у которой есть восхитительные преимущества,— она невидима, и ее существование очень легко отрицать. Умная пытка, если хотите. Или мягкая пытка. Задача ведомства, очевидно, заключалась в том, чтобы заставить меня покинуть Россию. Но что если я откажусь понимать эти намеки?

Проникновения в мою квартиру не были лишены чувства юмора. Однажды я обнаружил рядом с кроватью дешевую книжонку, дававшую советы по усилению оргазмов. В чем смысл этого послания? Что ведомство наблюдает и думает, что я могу делать это лучше?

30 июня 2010 года ФСБ снова вломилась в мой офис. Они отсоединили интернет, открыли окно и сняли с телефонного аппарата трубку, положив ее рядом с моим ноутбуком. Послание было предельно прозрачным: мы все еще здесь. В этот день я написал статью об Анне Чапман, шпионке, которая входила в раскрытую в США сеть «спящих» русских агентов. Ночной визит был напоминанием мне о том, что я снова взялся за тему, которую в Кремле считали запрещенной. Большинство средств массовой информации в России — включая, несмотря на все усилия ее самых смелых корреспондентов, и «Би-Би-Си» — подчиняются ряду неформальных правил, каждое из которых было мной нарушено. Табуированные темы включают в себя коррупцию в Кремле, деятельность российских спецслужб и нарушения прав человека федеральными службами безопасности и их местными доверенными лицами на беспокойном Северном Кавказе, спекуляции на тему личного богатства Владимира Путина, которое, как указывают некоторые источники, может составлять $40 млрд. Я нарушил все эти неформальные кремлевские правила, регулирующие то, о чем могут сообщать журналисты из Москвы, а о чем они сообщать не могут. Я стал раздражителем, и кто-то — кто? — решил от меня избавиться.

Поэтому мои четыре года в России закончились на драматической ноте — хрестоматийной высылкой в советском стиле. Я первый западный штатный корреспондент, которому пришлось пройти через это с момента окончания холодной войны. В субботу, 5 февраля, самолет авиакомпании British Midland делает заход на посадку в московском международном аэропорту Домодедово. У меня отчетливо сосет под ложечкой. После посадки я подаю свой потрепанный британский паспорт. Сотрудница Федеральной пограничной службы вбивает в компьютер мои данные. Она зовет своего начальника. Они обмениваются странными взглядами и потом начинают смущенно хихикать. (Я уже сталкивался с этим раньше и задавался вопросом, а может быть, что-то детское, что-то оскорбительно неприятное написано в компьютерной системе пограничной службы рядом с моим именем? Ну, например, что у подателя сего паспорта очень маленький член?) Меня просят отойти в сторону. Старший по званию берет мой паспорт. Через несколько минут приходит еще один чиновник, Николай.

Прежде чем я успеваю спросить, что, собственно, происходит, Николай начинает свою краткую речь: «В соответствии со статьей 27 российского федерального закона вам отказано в праве въезда на территорию Российской Федерации». «Для вас Россия закрыта»,— говорит он.

Решение ФСБ депортировать меня вызывает небольших размеров международный скандал. Я сделал карьеру на том, что писал о новостях, и вот я сам стал новостью. Я — тема дебатов в Палате общин.

Становится очевидным, что российское Министерство иностранных дел не имеет ни малейшего представления о моей высылке. Кто именно принял решение — загадка. Причем эта загадка неприятна для властей. Через четыре дня после моей депортации российское Министерство иностранных дел делает разворот на 180 градусов и передает мне, что я могу получить визу. Ровно через неделю после депортации я возвращаюсь. Моя аккредитация истекает 31 мая 2011 года, то есть решение выдать мне въездную визу — лишь временная, предназначенная для сохранения лица мера. Через три месяца, когда скандал тихо забыт, мне снова приходится покинуть Россию.

Вернувшись в Англию, я стал быстро запирать за собой входную дверь. В кафе и ресторанах я оглядываюсь в поисках молодых людей в дешевых, плохо сидящих костюмах и коричневых ботинках. Однажды, услышав русские голоса на улице, я, сам того не замечая, начинаю преследовать двух человек. Но со временем старый мир, кажется, отпускает меня навсегда. Когда я возвращаюсь домой, белые двери террасы — закрытые на засов при уходе — закрыты. Домашние предметы лежат на тех местах, на которых я их оставил. Мы снова безымянны. И — я думаю — в безопасности.