Миф о российском фермерстве

Материал из CompromatWiki
Перейти к: навигация, поиск

Миф о российском фермерстве FLB: В 1996 году было 280 тысяч фермерских хозяйств. В 2010 осталось – 180 тысяч. Кривая сельского хозяйства.

"   Воронежская область – здесь жили мамонты и саблезубые тигры           Кривая российского фермерства Количество крестьянских хозяйств и кооперативов в России: 1992 год – около 47 тысяч 1994 год – 279,2 тысячи 1996 год – 280,1 тысячи 2006 год – 285 тысяч 2008 год – 168 тысяч 2009 год – 168 тысяч 2010 год – 180 тысяч    

[1] Воронежская область – здесь жили мамонты и саблезубые тигры Комментарий главного редактора газеты «6 соток» Андрея Туманова:  Анархия пополам с коррупцией Петровичу – за шестьдесят, он крепок, не пьёт, не курит, руки – как у Титка шолоховского (на, прокуси!), и энергии ему не занимать. А взгляд настороженный: опасается, что я ненароком его сфотографирую или пропишу в газете «адреса-пароли-явки» и тогда ничто не спасёт его от гнева чиновников: как смеешь ты, наглец, своим нечистым рылом… Он – гражданин России и свободный человек, но несколько раз напоминал: смотри, фамилию мою не указывай. На заре капитализма Петрович заведовал крепким хозяйством в Хохольском районе Воронежской области, но потом «не на ту корову поставил». Была возможность по административной линии пойти, и давно б уже стал он большим начальником, но Петрович решил на земле остаться, дома, где могилы предков, и строить фермерское хозяйство. Чтоб на века – и детям, и внукам. Тогда ж многим верилось, что светлое будущее начинается сейчас. Потому что теоретически чернозём воронежский способен накормить не только страну родную, но и зарубежье. А практически фермерам обрезали все возможности так, чтоб ничего не выросло, и остались они неприкаянными дичками на дереве, корни которого сплошь разъедены паразитами. Гремячье – Рудкино – Ты фермеров не ищи, которые выжили, – советует Петрович, – они ничего говорить не станут, потому что вера кончилась. Да и фермер в Хохольском районе фактически только один, образцово-показательный, депутат и видный член партии, а потому и земли у него – как у трёх колхозов. Что он тебе расскажет?.. Ты на Дон посмотри, там всё увидишь, как в зеркале. Великая русская река, здесь всегда люди жили – Гремячье, Рудкино, Костёнки, Борщево; вон сорок тысяч лет стоянкам… А теперь за двадцать лет всё угробили. Раньше Дон был живым, и люди были с ним одной крови; в высоком береге всегда были обустроены ступеньки, колхозники приходили купаться на закате, пастухи приводили коров и коз на водопой, стаи уток и гусей вольно плавали на тот берег, мальчишки строили трамплины, устраивали шумные игры в реке, и крики их разносились далеко – как ракушки, пущенные по воде, а по мосту понтонному у Гремячьего шли на заливные луга трактора и комбайны, на том берегу песчаный пляж устроили, мальчишки с удочками ходили на озёра, мужики на телегах ездили через Дон заготавливать на зиму сено; даже на лодках сено возили, а по берегам рыболовецкие бригады тянули сети. И рыбакам всегда было о чем рассказать и показать руками. – Полно было жизни на Дону! – сказал Петрович. Теперь Дон течёт сам по себе – не кормилец он больше и не поилец. Одинокий и ненужный. Никто не вырубает кусты на берегу и не обустраивает ступеньки, и не тянут сети рыбаки, нет мальчишек, чтоб играть в «рули», орать на всю реку и прыгать с трамплина, и никто не купается больше в реке – грязная слишком. Уток, гусей и рыбаков не видно: прежнее рыбное раздолье закончилось, да и некому особо рыбачить, а птицу дачники не держат и на Дон купаться не ходят; ставят себе баньки и живут особняком, за заборами. На улицах не здороваются, как прежде, с незнакомцами и не спрашивают: «Ты чьих будешь?», и не затевают неспешных разговоров об урожае, о погоде, о том, кто умер в селе и кто у кого родился; на машинах только вжик-вжик – и только гарь бензиновая по пустынной улочке, на которой даже куры давно уже не попадают под колёса, а в лужи после благодатного дождя ни одна свинья не забредает понежиться в тёплой чёрной грязи. Раньше на заре в Гремячьем начинался петушиный хор на все голоса: и басы, и дисканты, и со всех сторон – кто кого молодцеватей да подбоченистей! А теперь кто-то из петухов прокукарекает свою здравицу доброму утру, издалека ему кто-нибудь из коллег отзовётся, и тишина. Потом ещё одна попытка вернуть прошлое прозвучит над сонной деревней, и опять тишина; будто и не сонная она, а полумёртвая и на петушиные здравицы рада бы подняться, да сил нету… – Какие тебе, на хрен, фермеры? – возмущается Петрович. – Вот три года подряд у нас был хороший урожай зерновых. А крестьянам они – в убыток! Почему? А вся переработка – у бывших и сегодняшних околоминистерских начальников. Элеваторы, хлебозаводы, транспорт, экспорт – они диктуют сдатчикам условия капитуляции. Свобода: хочешь – отдай зерно за копейки, а хочешь – брось, пусть сгниёт. Многие дома и участки в селе скупили приезжие. Из Воронежа, Москвы, с северов и даже из Сибири. А когда газ в село провели, за пустой участок «чулком» возле дома Петровича какой-то москвич просил уже миллион. Строят залётные мало – про запас купили. Как счёт в банке. Изредка приезжают проверить своё добро, а кто и годами не наведывается. Земля каши не просит, и на их огородах бурьян косой не возьмёшь. Домишки разваливаются и сгорают, бывает, или местные разбирают их на запчасти, но хозяев это мало беспокоит. На тот берег Дона к лесам, озёрам, дубравам и на пойменные луга уже не попасть: понтонный мост в Гремячьем лет пять назад снесло половодьем, и с концами. После войны мост восстановили, а в век инноваций и нанотехнологий – никак. Почему? Возле заповедного озера Погоново нынче барские угодья – зона отдыха, охоты и рыбалки, а в окрестностях – роскошные пастбища для мясного бизнеса больших господ. А мостик копеечный не ставят, чтоб смерды не мешали им думать о том, как обустроить Россию. Раньше цепочка сёл – Гремячье, Рудкино, Костенки, Борщево – утопала в садах, на заливных лугах – старицы и озёра, богатые рыбой, за ними – старинные леса; живи и радуйся. Люди выращивали здесь фрукты и хлеб, свёклу и подсолнечник, коров водили, лошадей, коз, а кур и не считал никто. После войны в семьях было по пять, а то и по десять человек детей, сегодня – один-два. Почти все жители – пенсионеры. Многие потеряли детей в Афганистане, Чечне, а живые дети разъехались искать лучшей доли. Старики живут в домах с водопроводом, газом; два асфальтированных шоссе, 30 км от города, Дон-батюшка, чернозём; там у ручья растёт дерево – это я в детстве ещё воткнул в землю прут. В Париже хранится образец плодородия из Панинского района нашей же области, но пойменные луга за Доном вдвое плодороднее того образца. На смену крестьянам едут гастарбайтеры с Кавказа, из Средней Азии, Молдавии… Однажды урожай на юге области убирали турки со своей техникой, и Петрович до сих пор удивляется: как же и почём они везли сюда комбайны? Куриные окорочка из Америки добрались в дальние хутора. Вот ведь чудо какое: обитатели плодороднейшего уголка планеты платят за кур богатеньким американцам. Это злая шутка или всё-таки чей-то умысел? Едешь по дороге, говорит Петрович, а навстречу старичок с хворостом, и не поймёшь, кто кого тащит. Лишние люди. Даже газ им не достался, потому что, чтобы провести его, надо больше ста тысяч. Это где ж таких денег крестьянину взять? Выживают воровством. В бывших коровниках выламывают двери и рамы, доски из прогнивших настилов; зимой в печках сгорают останки колхозов. Рубят хворост в лесу или посадках вдоль дорог. Деревья нельзя: крупный штраф! Поэтому рубят иву в палец толщиной, березки юные… Хотя рубят и деревья; при такой жизни штраф, не штраф – уже всё равно. Знакомый иностранец сказал мне так: вы сказочно богатая страна, у вас дома отапливают древесиной! Вот и вся газификация… Вот эта улица раньше была длиннее метров на двести. Полсотни хат и домиков за два-три года растворились; от них не осталось даже фундамента, только заброшенные сады и бурьян. Земля с потом и прахом тысяч поколений крестьян стала способом вложения денег. Пройдутся по ней капиталы, выжмут все соки, и ни могилок, ни памяти о тех, кто жил здесь веками, не останется. Костёнки – Борщево С острогожской трассы дорога в Борщево идёт по холмам, с которых виден тихий Дон, за ним – луга и акварельные осенние леса в мёртвых пятнах прошлых пожаров, потом появляются хаты, часть которых брошена и зарастает кустарником – даже на соломенных крышах, сараюшки в бурьяне... Видны соседние сёла вдоль Дона и даже пригороды Воронежа вдалеке. И огромной язвой по пейзажу, прямо посреди села – песчаный карьер на склоне холма. Вместо фермеров здесь процветают копатели песка. Администрация Борщево – одноэтажный домик с амбарным замком на двери, сбоку ветхая поленница дров, рядом покосившийся туалет; пол в нём грозит провалиться. По соседству – клуб, тоже на замке. Здесь заканчивается асфальт. На щите возле администрации тлеющие объявления: три из них – о покупке паёв, четвёртое – услуги сварщика, пятое – тракторист, огород вспахать. На соседнем холме два дома посолиднее; оттуда слышны звуки жизни. А так можно проехать всё село и не встретить ни одной живой души. Мне повезло: живую душу я встретил во дворе кирпичного домика напротив клуба. Оказалось, это вовсе не старушка в старомодном ветхом шушуне, а бывшая учительница Марья Тихоновна. Какие фермеры? Нету никаких фермеров… Тут только песок роют... Он сейчас в цене – нужен для Олимпиады в Сочи. У неё очки с толстыми стёклами, и она призналась, что лица моего не видит, только туловище. Две операции ей делали, в Воронеж дети возили, да всё без толку: старость. Марья Тихоновна призналась, что свой пай давно продала за 18 тысяч, а деньги детям отдала, в город, им они нужнее. «Мне-то зачем? Пенсии на хлеб хватает, а картошка своя. 20 вёдер картошки посадили, пятьдесят собрали». Себе она мелкую выбрала, остальную детям отдала. Брошенные дома есть, да. Уменьшается село потихоньку – детей-то нет. Про то бывший председатель сельсовета знает. Хороший был мужик, душевный, с людьми разговаривал так по-человечески, все к нему шли за помощью. А потом выгнали его: оказалось, участками торговал и брошенными домами. Дома в Борщево продаются, и раньше вон там, в конце улицы, сразу два пятистенка продали. Один за 75 тысяч, другой за 60. Но теперь, слышно, газ собираются проводить в село, и цены выросли. Сколько теперь, Марья Тихоновна не знает; селяне не любят совать нос в соседские дела и ничего не знают, даже когда им всё доподлинно известно. Как землю продавать разрешили, сюда много ездило ребят на иномарках. Говорят, большую площадь наберут и продают всяким «королям» (тут Марья Тихоновна стыдливо улыбнулась нехорошему слову). «У нас, люди рассказывают, сахарные есть, ячменные, по пиву, ещё подсолнечное масло и пшеница. Кто продал им пай, кто в аренду сдаёт – самим тут некому обрабатывать. На полях почти нет местных, привозят откуда-то. И по селу бригады работают из Средней Азии – кому что по хозяйству». Марья Тихоновна сюда приехала полвека назад. Учительницей работала всю жизнь. Тогда здесь в две смены учились, триста ребятишек было. «Шуму от них!» – сказала она, и по улыбке её было видно, что и дети отвечали ей взаимностью. Теперь на всё Борщево двое детей. Их на автобусе возят в гремяченскую школу. Раньше здесь жили пять тысяч человек, а теперь всего 270 да столько же дачников. Нет, газ Марья Тихоновна проводить не собирается. Что ей жить осталось – год ай два, зачем ей газ? Да и плати за него сто пятьдесят тыщ! Это зачем же он ей такой? Дорого, да; село вон как раскинулось, от одного дома к другому не докричишься. У кого коровы были, порезали их, чтоб газ провести. Откуда здесь таким деньгам взяться? Разве что от паёв, у кого семья большая. А таких тут одна иль две. Ни работы нет, ни молодёжи. Кто в Воронеж работать ездит, кто на атомную станцию в Нововоронеж – это вон там, за Доном, десять километров всего. А про карьер этот – ну как же, шуму было! На сходе даже коллективные письма писали губернатору и президенту. Грозили за вилы взяться. Конечно, Марья Тихоновна подписывала – это ж безобразие. Вот она в газете читала, что в Воронежской области незаконно добывается три миллиона тонн песка в год. Везде копают для Олимпиады. Крестьянский труд тяжёл, а тут чего проще: вместо того чтобы на земле горбатиться накопал немного родины и продал… И деньги живые тут же платят, а урожай только убытки приносит. Сам губернатор сказал, что песок стал выгодней чёрной икры. Но копать песок на борщевских холмах – чёрное дело, печалилась учительница. Здесь самая высокая в мире плотность археологических памятников. С песком выкапывают кости древние, орудия труда, украшения; знаете, наверное, что под этими вот сёлами – Борщево – Костёнки – Рудкино – найдены самые древние стоянки человека; им 45 тысяч лет, представляете? Нашли уже больше 60 стоянок от 15 до 40 тысяч лет. Через эти места люди потом населили Европу. Мы все – их потомки. Просто одни ушли дальше искать счастья, а мы остались. Это ж просто колодец времени. Здесь жили мамонты и саблезубые тигры… И другие сокровища здесь хранятся, сказала Марья Тихоновна, на этих холмах есть реликтовая флора и фауна из Красной книги! А ещё меловые пещеры, которые в цивилизованной стране берегли бы как зеницу ока. И курганы скифов! Но в Борщево на курганах теперь и песок роют, и золотишко древнее ищут по ночам, с шахтёрскими фонарями во лбу… Марья Тихоновна раньше рассказывала своим ученикам, что историки нашли здесь стоянки древних славян IX – XI веков и определили Борщево столицей княжества Донская Русь, ввели понятие «борщевская культура»… О том и жители писали в коллективных письмах… А теперь хищники роют песок прямо в селе, хотя сам губернатор сообщил, что чёрный этот бизнес выгоднее подпольной торговли чёрной икрой! В соседнем Острогожском районе ведутся раскопки скифских курганов, которым больше двух тысяч лет, просвещала меня учительница. Курганы разграблены давно, но регулярно делятся древними артефактами. Там теперь та же беда: песок копают. А я рассказал ей, что в моём детстве у порога бабушкиного дома в Гремячьем лежал бивень мамонта – потрескавшийся, как кора старого дуба; яму отец копал во дворе и нашёл… А про саблезубых тигров я был потрясён, когда попал в музей в Костёнках; раньше я знал о саблезубых тиграх и не догадывался, что древние тигры жили прямо возле нашей деревни – правда, нас разделило временем. Ещё рыбаки недавно «поймали» бивень мамонта в Дону. Купались и наткнулись на «корягу». Вытащили её, оказалось – часть бивня больше метра длиной и весом два пуда. В краеведческом музее определили его возраст в 30–40 тысяч лет. Местные жители не считают кости особой ценностью («да они здесь в каждом огороде!»), а на аукционе в США бивень мамонта из тундры продали за $96 тысяч. Этот колодец времени завораживал: надо же, для нас эпоха древних римлян или греков – жуткая бездна; мы для них были невообразимым будущим… А самих римлян и греков отделяла бездна от тех египтян, которые ещё не помышляли о пирамидах. Но и египтяне были страшно далёким будущим для людей, которые жили на берегах Дона сорок тысяч лет назад и только собирались идти дальше, в Европу и Азию. Они успешно охотились не только на древних лошадей, но и на мохнатых громадин-мамонтов и отражали нападения тигров; здесь у них были жилища, женщины, дети; вот бы хоть одним глазком взглянуть… Сюда на раскопки приезжали археологи из многих стран и поражались богатству истории и нищете жизни и ума современников. А мы с Марьей Тихоновной были родственниками всех европейцев и тех, кто жил здесь когда-то вместе с мамонтами и саблезубыми тиграми, и нам было горько, что люди сегодня родства не помнят; белый песок, чёрная икра... Фермеры и «капуста» Петрович напоследок мне всё высказал, что думает. Хотя и про фамилию напомнил: не называть. Что на заре гайдаровских «реформ» благодетели-начальники твердили: надо отдать землю настоящему хозяину – он все приведёт в порядок! Работящие крестьяне и фермеры накормят и себя, мол, и страну, заживут в достатке и другим пример дадут. На самом деле фермерство оказалось сплошным словоблудием. На семью выделяли по 20–30 га из полей, включённых в систему севооборота, и за пару лет севооборот был разрушен. Вдруг оказалось, что фермерам нужна техника, купить которую им не на что, а кредит в банке недоступен – «реформаторы» об этом как бы не догадывались... А «хозяева» подёргались-подёргались и стали отказываться от дармовой земли: нате, сами ешьте. Начальники её и съели. Потому что никто и не собирался отдавать землю крестьянам. Садись в поезд или машину, сказал Петрович, и поезжай на юг. Целый день будешь видеть за окном бездну земли и жизней и никаких следов процветания. За все эти годы те, кто с сошкой, ничего не смогли заработать своим тяжким трудом. А посредники с ложкой семь шкур с них содрали и затолкали в долговую яму, прибрав к рукам даже будущие урожаи! Бред ли? – плодороднейшая в мире почва приносит работающим на ней одни убытки! А Костенки, откуда есть пошла вся европейская цивилизация, будут вечным укором тем, кто устроил эту беду. И больше говорить тут не о чем, сказал Петрович. Комментарий: Анархия пополам с коррупцией Так и хочется вспомнить старый советский анекдот: грустный генсек – американскому президенту: – Ну что, доразоружались? – Да уж, доразоружались… туды-растуды… Входит китаец с автоматом: – Всё, свидание окончено, по камерам! Дореформировались с сельским хозяйством? Чтобы понять, в каком состоянии отечественное сельхозпроизводство, достаточно зайти в овощной магазин. Что на прилавках? Израильская редиска, датские яблоки, китайские груши, египетская картошка и даже аргентинская красная смородина! Этот позорный список можно продолжать и продолжать! И это у нас, в России, мировом лидере по пахотным землям, стране, которая может кормить полмира! Как же надо было перекосить отечественное сельское хозяйство, что выращивать ту же редиску что в Подмосковье, что на Псковщине – одни убытки. А вот возделать её, влаголюбивую, в израильской пустыне Негев, где вода на вес золота, да самолётами завезти в России, да пробить на непробиваемые отечественные рынки – вполне прибыльно для израильского крестьянина! И дело не в каком-то особом трудолюбии иностранных сельхозпроизводителей. Крестьянский труд везде в мире тяжёл и не особо прибылен. А ведь и у нас подвижников, готовых работать от зари и до зари, хватает! Конечно, большинство уже обожглись на «сотрудничестве» с государством. Но я, объездив почти все сельхозрегионы страны, голову даю на отсечение – стоит только создать нормальные условия для сельчанина, тут же будут распаханы и засеяны заросшие ныне бурьяном и мелколесьем земли и закипит жизнь на селе! А вот теперь самое трудное. Что понимать под нормальными условиями и как, собственно, это сделать? Если послушать депутатов и чиновников, рецепт прост – кредиты и ещё раз кредиты! Правда, почему-то сколько денег у нас в государстве ни выделяется на село – все они по большей части растворятся в Первопрестольной. Вообще, попытки нынешних реформаторов «поработать» для села напоминают мне строительство многоэтажного дома на песчаных дюнах. Даже первокурсник-экономист знает, что основа сельского хозяйства – это чётко прописанные и работающие законы в области земельных отношений. Прописанные таким образом, чтобы было крайне невыгодно держать землю в виде этакой заначки, монополизировать её, грабить накопленное тысячами лет плодородие… То есть ничего придумывать не надо. Земельное законодательство, с небольшими национальными и климатическими поправками, одинаково и в Африке, и в Израиле… И везде, даже в пустыне Сахара, есть ведомство и государственное лицо, которое за землю отвечает. Вспомним с трёх раз, кто в незыблемой российской вертикали несёт ответственность за российскую землю? Нету! Есть семь ведомств, в той или иной форме курирующих отдельные аспекты земельного пирога. А у семи нянек, как известно… Анархия, смешанная с коррупцией, – самое верное и самое ёмкое определение того, что происходит в России с землёй-кормилицей. Кстати, когда-то в Древнем Риме во времена знаменитых земельных реформаторов братьев Гракхов ситуация была почти один к одному… Землю монополизировали олигархи и сенаторы (часто, как и сейчас, в одном лице), согнали мешающихся под ногами крестьян, которые двинули в Рим требовать хлеба и зрелищ. На их место завезли рабов из «братских республик». В результате производство продовольствия в Риме подошло к такой черте, что Сенат начал думать о продовольственной безопасности в когда-то тонущей от переизбытка продовольствия житнице… Ничего не напоминает давняя римская история? Но и это ещё не всё, лишённые имущественного ценза крестьяне превратились в люмпенов, а таких в то время в армию не брали. В общем ни продовольствия, ни боеспособной армии… а без этого государство медленно, но верно начало загибаться. Земельная реформа братьев Гракхов, если коротко и просто, сводилась к наделению землёй всех, кто может и хочет на ней хозяйствовать. А вот если нахапал и ждёшь, когда подорожает, – конфискуют и на сенаторскую тогу не посмотрят! Увы, обоих братьев убили. Вообще, если почитать мировую историю, практически всех, кто занимался земельными реформами, убивали. Может быть, именно поэтому желающих поболтать о земельных отношениях (особенно перед выборами!) пруд пруди, а вот сделать что-то конкретное – дураков подставляться нет! Вот только другого пути у нас нет! Будут установлены чёткие и прозрачные правила землепользования, появится на земле настоящий хозяин… а это значит, у нашей страны появится шанс не повторить судьбу Древнего Рима… Александр ЯГОДКИН, «Совершенно секретно», ноябрь, №11, 2011 г. "
631e1fcac8dc17991f13cb1db2038ef8.gif

Ссылки

Источник публикации