Отпечаток Хрущева

Материал из CompromatWiki
Перейти к: навигация, поиск

Отпечаток Хрущева FLB: На то, чтобы понять, на что ты способен, и уходит вся жизнь, уверен Борис Жутовский

" Рецензия Хрущёва Борис Жутовский: «Сейчас такой период истории, что можно оглядываться без страха. Пока» «Немного есть на свете художников, чьё творчество рецензируют лично главы великих держав. Борис Жутовский эту рецензию получил. Причём публичную и такую, которую помнят и сегодня, через полвека, и будут помнить во многих поколениях», - пишет в свежем номере «Совершенно секретно» Юрий Панков . « – Вы – абстракционист? – Нет, я художник. Абстракционизм – это всего лишь одно из направлений искусства двадцатого века. – А доводилось ли слышать и противоположное, что Жутовский – реалист? – Да, конечно же, реалист. Все художники – реалисты. Если я пытаюсь в так называемой нефигуративной форме изобразить своё состояние или какое-то чувство, то я же реалист. Я ведь адресуюсь к реальному состоянию. Я думаю, эта терминология: «реалист», «абстракционист» – себя уже исчерпала. Она идеологизирована. Хотя, конечно, если хотите, я отвечу так. Я художник. Портретист. Абстракционист. Пейзажист, иллюстратор, дизайнер… Кабакова вынул – Тридцать лет вы работали над картиной, которую назвали «Как один день». Она состоит из семидесяти пяти квадратов, картинок маленького размера. Все они сгруппированы в шесть тем. Некоторые картинки делали не вы, а по вашей просьбе друзья-художники. В итоге получилось одно составное полотно. А как вы работали? Делали одну картинку, откладывали на полку? Потом следующую? На полку... – Сначала я на помойке нашёл какую-то фанеру. Сзади у неё были какие-то ячейки. Очень привлекательная фанера. И я решил сделать нечто подобное, ячеистое. По большому счёту, я увидел, как могут выстроиться все эти циклы – «Память», «Природа», «Искусство», «Друзья», «Гении», «Годы». Я их делал не по очереди, а одновременно. Например, первая картинка была про природу. Делал тридцать лет. Можно продумать было всё. Темы самые важные, по десять картин на каждую. Самой непростой оказалась тема «Друзья». Надо было выбрать. Друзей-то, сами понимаете, было больше. Или «Гении». Задумка была в том, что десять художников – на то время близкие мне по убеждениям, умениям – сделают картинки сами. Я каждому художнику дал квадратик, и они мне сделали эти картинки. Все здесь: Юло Соостер, Володя Янкилевский, Илья Кабаков, Витька Волович, Эрнст Неизвестный, Лёшка Казанцев, Миша Брусиловский, Тынис Винт, Рауль Меэль, Малле Лейс... Десять. Их столько и должно было быть. И вдруг один из них, Кабаков, совершает такие поступки, которые совершает... Я вынул его из категории друзей-гениев и вместо него вставил Эдика Штейнберга. Но, поскольку Кабаков картинку сделал и гением оставался, а только перестал быть другом, я переставил её в ячейку, просто соответствующую году его предательства . Так что в итоге присутствуют одиннадцать художников. – Про художников в энциклопедиях часто пишут: его работы хранятся в Третьяковской галерее. Или в Эрмитаже. А ваши? – Моих там нет. Мои есть в США, в Музее Циммерли у Нортона Доджа, который недавно умер. В Японии, в Канаде, в Чехии, в Польше. В России – в Ирбите. Но это, хотите верьте, хотите нет, меня не занимает. Счастье – сделать. А судьба этого сделанного – как сложится. Конечно, приятно и покойно – ты в музее, это вроде конечной станции. Но вот суетиться... – Однако эту поистине гигантскую работу «Как один день» увидят только ваши друзья, которые вхожи в дом. – В экспозиции Третьяковской галереи выставлено одиннадцать процентов от имеющегося, остальное – в запасниках. В Историческом музее – пять процентов. Взять-то, я думаю, возьмут. Но хранить будут в подвале ЦДХ на Крымском валу. А там ещё и сыро. – Но вы же не можете не думать о дальнейшей судьбе произведения. Никто, кроме вас, не объяснит, как это повесить, а если во время транспортировки какие-то картинки выпадут, то... – Опять и опять: не могу я на это влиять. Или же я должен заняться устройством этой картины и бросить все остальные занятия. Нецензурный Хрущёв – Борис Иосифович, хотя вы, по вашим же словам, за пиаром и не гонитесь, в своё время получили огромную его порцию лично и публично от первого секретаря ЦК КПСС. Я о том знаменитом разносе Хрущёвым художников на выставке в Манеже, в декабре 1962 года. – Того «пиара» я огрёб не по своей воле. – Это понятно. Существует много версий, почему Хрущёв оказался на той выставке и почему, собственно, устроил художникам скандал... – История – это не то, что было, а то, что об этом написано. Со стороны ситуация выглядит действительно странно. Хрущёв только что оказался человеком, который чуть не развязал третью мировую войну. Карибский кризис… А тут его ведут к каким-то художникам. Я хочу сказать, что Хрущёва поставили в ситуацию, в которую он не должен был попасть. Это не его проблема была . – Так зачем поехал? – Я убеждён: заставила шпана, его окружавшая. Они готовили это давно, пододвигали под это идеологический фундамент. Бились за свой хлеб. Им хотелось руками главы государства расправиться с теми, кто их не устраивал. Начиналась конкуренция нового поколения бюрократов . А сама история началась, как я сказал, задолго до выставки в Манеже. С так называемой студии Белютина. Это была студия повышения квалификации при Московском горкоме художников-графиков. Комитет являлся профсоюзной организацией художников, не состоявших членами Союза художников. Вступить в сам союз было сложно, поскольку требовалось «социальное» признание. А художников, создающих более или менее крупные работы, насчитывалось много. Все мы прошли через этот комитет: и я, и Володя Янкилевский, и Илья Кабаков, и Юло Соостер, и Юра Нолев-Соболев… Почти все художники тогда работали в издательствах, поскольку это давало гарантированный хлеб. Там эта публика служила в категории внештатников. Советская власть, разумеется, желала всех их загнать в какие-то рамки и контролировать. Эту функцию и выполнял комитет художников-графиков. Горком графиков сначала находился в Ветошном переулке, около ГУМа, а потом переехал в новый кооперативный дом на Малой Грузинской, «дом Высоцкого». Позже именно в этом доме проходили небезызвестные выставки авангардистов. Так вот, при горкоме открылась студия повышения квалификации художников, которой руководил Элий Белютин. Она объединяла графиков, шрифтовиков – всех, кому чего-то не хватало для формального признания со стороны Союза художников. Эта студия была достаточно мощная, причём первая и единственная в стране в послевоенный период. И всё время разрасталась. К началу 1960-х в ней уже работало примерно триста человек. Время от времени студия устраивала выезды на этюды. Снимали дом отдыха или теплоход, ехали по какому-то намеченному нами маршруту, с остановками для работы на пленэре. И вот, в 1962 году, после очередного летнего пароходного путешествия, мы решили устроить отчётную выставку в спортивном зале Дома учителя на Большой Коммунистической улице. Ныне – улица Солженицына. Помню, что созвали на выставку несметное количество народу. Журналистов, иностранцев, друзей… Были наши товарищи из ЦК, был мой друг «цековец» Лёва Оников. В итоге – дикий скандал: на Западе поднялся крик, что в СССР, наконец, разрешено современное искусство. – Ну и что? Творческий плюрализм… – Плюрализм по тем временам считался ругательством… Ну вот. А в это же время в Манеже шла официальная выставка. Она называлась «30 лет МОСХа». Её планировали давно, а тут весь мир орёт про нашу, в Доме учителя. Даже Анастаса Микояна, утрясавшего в ту пору на Кубе последствия Карибского кризиса, иностранные журналисты засыпали вопросами, а он не смог ничего ответить . И тогда завотделом культуры ЦК звонит Белютину: дескать, надо с выставкой горкома графиков поучаствовать в мероприятии на Манеже, в «30 лет МОСХа» . Мы задумались. Сидели дома у Белютина и решали: соглашаться или нет. Белютин настаивал на том, чтобы согласиться. По его мнению, это давало возможность заявить о себе всей мировой прессе. А нам тогда ещё сказали, что мероприятие в Манеже делается под приезд Хрущёва. Ну и мы согласились. Горкому дали три зальчика. Один из них – под нашу белютинскую студию. На развеску работ нам отвели одну ночь. Мы вывесили не только свои работы, но и тех ребят, которые участвовали в выставке на Коммунистической, не являясь студийцами. Они работали самостоятельно, но мы дружили и потому вывесили их работы: Соболев, Соосер, Янкилевский, Неизвестный… – С Неизвестным вы были давно знакомы? – С Эрнстом я познакомился за несколько лет до этого, в Свердловске, на его родине, где оформлял книжку стихов Беллы Абрамовны Дижур, матери Неизвестного… В общем, развешивали мы картинки до пяти утра. Потом рванули по домам, приняли душ, по два часа поспали и к девяти снова были в Манеже. – Галстук, по фотографиям видно, надеть забыли. – Уж как привык. – Было объявлено, что придёт Хрущёв, или просто ходил такой слух? Историки-искусствоведы утверждают, что это был экспромт. – Можно подумать, что историки-искусствоведы знают, куда собирался Хрущёв… – Просто хождение по выставкам было не в традициях советских вождей. Только Ворошилов позволял себе такое. Сталину работы специально привозили в Кремль для отбора на Сталинские премии. Из членов Политбюро в Третьяковке бывал один Жданов. Но для генсека такие мероприятия планируются задолго. – Да, когда в 1971 году я был у Хрущёва на даче и расспрашивал его, он подтвердил, что его специально туда вытащили, чтобы его именем расправиться с нами . Это был его последний день рождения. Мы с ним долго сидели и говорили. А когда прощались, он сказал: «Я не помню, кто меня туда завёз. Я же не должен был туда ехать. Я же глава государства. И пока я там ходил, кто-то из больших художников сказал: «Сталина на них нет!» Я на него так разозлился… А орать стал на вас. А потом люди этим и воспользовались». Такое вот лукавое извинение...» – Давайте попробуем реконструировать обстоятельства того дня, 1 декабря 1962 года. Так, как вы это запомнили. – Пожалуйста… Под работы, привезённые с выставки из Дома учителя, выделили три зальчика на втором этаже Манежа. На первом выставляли работы как «покойников» – Фалька, Кандинского, Татлина, Штеренберга, – так и здравствующих членов союза, среди каковых был и Эрнст. – Где-то там же выставляли работы группы художников, известных как «новые левые». – «Новые левые» – это была группа из девяти художников – потому их ещё называли «девятка МОСХа», – которая претендовала на власть в московской организации художников. Павел и Андрей Никоновы, Коля Андронов, Обросов, Жилинский, Вейсберг... Они писали в так называемом «суровом стиле». Рисовали геологов, строителей, такая грубая живопись. Без всяких абстракций, но со своими принципами. Власть их тоже утаптывала. Но это совсем отдельная тема и история... Так вот, работы Эрнста Неизвестного частично были на втором этаже, среди наших. А на первом он показывал маленькие скульптуры из серии, если не ошибаюсь, «Война». На одной – человек, срывающий с себя маску противогаза. На другой – раненый. – Журналистов, естественно, не было? – Только наши – редактор «Правды» Сатюков и Аджубей от «Известий». Хрущёв начал обходить нижние залы. Его сопровождал секретарь правления Союза художников Преображенский, подводя, очевидно, специально к тем местам, где вождя должны были посетить раздражение и злость. Рядом шёл Суслов, тоже указывая на картины и делясь своими впечатлениями. Раньше всех от Хрущёва досталось «покойникам» – Фальку, Татлину и Штеренбергу. Следующим был Эрнст, при виде скульптур которого Никита завопил: «У меня бронзы на ракету не хватает!..» – Неизвестный ему ответил? – Нет, в это время он был наверху, в «своём» зале. Почему я знаю? Потому что как раз в это время мы с Лёней Рабичевым из любопытства спустились на первый этаж, где так и ходили с толпой присных. Побродив ещё по первому этажу, Хрущёв, окружённый аппаратчиками, направился к лестнице, а мы, опередив их, быстро проскочили наверх к своим. Процессия медленно взошла. Там было три зала. Слева – побольше: там как раз висели и мои работы. В среднем – Юло Соостер, Володя Янкилевский и Юра Соболев. Справа, в маленьком, – скульптуры Неизвестного, привезённые с выставки из Дома учителя. Между этими тремя залами и лестницей – небольшой пятачок, где выстроилась толпа студийцев, аплодисментами встречая императора со свитой. Хрущёв сразу направился в зал, что слева. А поскольку встречающие отступили в глубину этого зала, нос к носу с ним очутился я, только прибежавший снизу. Я тут оказался вроде комментатора. Перво-наперво он упёрся в картину Алексея Россаля: «Это что такое?!» Затылок стал малиновым. Я говорю: «Никита Сергеевич, это ленинградский художник». Он потоптался и пошёл вдоль стены. А там – одна из моих четырёх картин. «Портрет Тольки». Названий под картинами не было. Указывались только фамилии авторов. Хрущёв: «Это кто?» Ему говорят: «Жутовский». Я подхожу. Он: «И что ты нарисовал?» Я говорю: «Это мой сосед». Он: «А чего он такой мрачный?» Я: «Маму посадили, папу посадили, жили в подвале». Он: «А теперь?» Я (выдумывая сходу): «Дали квартиру» . Он – дальше. Прошёл экспозицию Люциана Грибкова, вслед за ним – Володю Шорца. Дальше – мой «Мост в городе Горьком». Суслов бормочет: «Я этот мост хорошо знаю». Хрущёв походил и опять заводится: «Вас на лесоповал надо послать». Я ему: «А я уже работал, Никита Сергеевич». Он мне руку свою протягивает: «Ну-ка!» Дескать, какая там у меня ладонь? А я ему свою лапу альпиниста. И пожал ещё. Мне тридцать лет, а ему семьдесят... Потопал дальше. Потом останавливается и снова: «Нет. Мы вас сажать не будем. Дадим вам денег до границы, и езжайте к чёртовой матери на ваш любимый Запад...» Натолкнулся на мой «Автопортрет». Потом – на «Портрет сталевара» Ильи Комарова… Посмотрел, развернулся, и ко всем: «Кто их на это вдохновлял?» Ему кто-то подсказывает: «Белютин, руководитель студии». Он – к Белютину. «А вы кто? Какое у вас образование? Кто отец, кто мать? Из какой вы семьи?» А тут из-за спины Белютина лезет морда Аджубея: «Никита Сергеевич, они картины иностранцам продают». Белютин: «Нет, никто иностранцам картины не продавал». Я ему вторю. Хрущёв бухтит: «Это, товарищ Ильичёв, ваша вина, ваш недогляд». Ильичёв – это был секретарь ЦК и к тому же председатель Идеологической комиссии . И вот так, хаотично бродя по залу, Хрущёв в какой-то момент и воскликнул: «Вы что, господа, – пидорасы, что ли?!.» Ни к кому конкретно он эти слова не обращал. Все эти тирады он выкрикивал, периодически останавливаясь, не адресуя никому конкретно. Негодовал страшно… Вышел из этого зала. Пошёл в соседний, где были выставлены Соболев, Соостер и Янкилевский. А я тем временем выскочил следом, чтобы в вестибюле, за дверью курнуть. Поспешно затягиваюсь, а из дверей вдруг энергично так выходят Серов, президент Академии художеств, и Преображенский. Оживлённые. Чуть ли не радостные. Поглядели на меня, как на пустое место. И очень оживлённо друг с другом заговорили: «Как мы великолепно всё сделали! Прекрасно!» Я оторопел... В этот момент Хрущёв выходит из второго зала. Там он успел схлестнуться с Соостером. Я не слышал, но Юло рассказывал, что Никита ему гаркнул: «Вас в лагерь надо!» На что тот ответил: «Йа узже сэм лэт отсидэл в лагэрэ»... За попытку угнать самолёт во Францию . Короче, Хрущёв выскочил из этого зала в предбанник и стал перетаптываться, чтобы уходить. Тогда на него из третьего зала неожиданно выскакивает Эрнст. Энергичный, с вытаращенными глазами. И громко заявляет буквально следующее: «Никита Сергеевич, я Эрнст Неизвестный. Вы – глава государства, и я хочу, чтобы вы посмотрели мои работы». Это слышали все. Тут Хрущёв даже как-то растерялся. Потому что с ним давно никто так резко не разговаривал. На мордах чиновников появились улыбки удовлетворения, что вот, дескать, как с Никитой... Хрущёв ещё потоптался и пошёл в этот правый зал . Я, пропустив всех, оказался позади и остановился в дверях. Зал был гораздо меньше остальных, а народу набилось... Дико тесно. На фото видно только ухо Эрнста. Видны лица Косыгина, Ильичёва. И вот там произошёл разговор с Шелепиным. Этот бывший председатель КГБ, «железный Шурик», секретарь ЦК, решил вдруг в присутствии вождя развить тему, которую Хрущёв перед тем начал, увидев работы Неизвестного на первом этаже: «Ты где бронзу взял? Ты у меня никуда не уедешь!» А Эрнста так не возьмёшь. Он же боевой, фронтовик. И он ему как гаркнет: «Ты чего на меня орёшь! Это дело моей жизни! Ты председатель КГБ, у тебя есть оружие? Дай пистолет, я прямо сейчас застрелюсь!» – Вы сами это слышали? – Да. К тому же и сам Эрнст мне это неоднократно пересказывал. Дословно. – Точности ради вспомним, что Шелепина во главе КГБ уже год как сменил Семичастный. – Ну, Эрнст его так назвал. Неважно. Такова драматургия этого события 1 декабря 1962 года. А на следующий день в «Правде» вышел отчёт о посещении Хрущёвым выставки. Это был старт кампании против формализма. По всем направлениям – в живописи, в кино, в литературе... Везде . День рождения генсека – А в какой момент кто-то сказал ту самую фразу, услышанную Хрущёвым, что, дескать, Сталина на них нет? – Это, вероятнее всего, было сказано внизу. Но дело в том, что тогда этой фразы никто не знал. Это Хрущёв пересказал мне только на своём дне рождения в 1971 году. – А, кстати, как можно было попасть на день рождения к генсеку, даже бывшему? - Моя жена, Людмила Михайловна Бороздина, в то время работала в Агентстве печати «Новости». Она была заместителем главного редактора редакции теленовостей. И у неё в редакции среди прочих работала внучка Хрущёва, Юля. Общаясь с Юлей довольно часто, я каждый раз посылал с ней Хрущёву какие-то маленькие подарочки. То книжку... – Зачем? – Ну, просто так. Мне было его жалко. – Это после Манежа? – Да нет. После 1964-го стало жалко. Он умер 11 сентября 1971 года. А за несколько месяцев до кончины он вдруг позвонил мне и пригласил на день рождения – то есть на 15 апреля. И мы с женой туда поехали. Это было очень любопытно. Люся, работая в АПН и очень хорошо зная английский язык как выпускница МГИМО, от вышестоящего начальства получила американское издание «Воспоминаний» Хрущёва . Поскольку начальство английского языка не знало… Наша власть хотела доказать, будто воспоминания – это фальсификация и что это не он написал . – Ну да, его же даже в ЦК на ковёр вызывали и допрашивали, что он там пишет. – Люся книгу прочла. И когда мы приехали к Хрущёву, она задала ему некоторые вопросы по ней. Как я помню, про Харьков, про генерала Власова… – А он? – Он всё рассказал точно. Почти слово в слово, как в книжке. Для нас его авторство мемуаров стало очевидным: он их, судя по всему, надиктовывал на магнитофон. – Когда вас оборал «верховный правитель», вы в каком состоянии были? Кто-то пошёл бы застрелился, кто-то заболел бы… А у вас это как было? Не стал ли разнос, наоборот, источником куража и энергии для дальнейшей работы? – Знаете, сегодня вполне можно присочинить и сказать, что да, стал, мол, источником, дескать, куража и, конечно, энергии. Но на самом деле тогда был только страх . Представьте: на вас орёт глава государства: «Вас надо посадить, послать на лесоповал!.. Мы дадим вам денег до границы, езжайте на свой любимый Запад!..» Выходя из Манежа, мы думали, что уже «воронки» стоят и нас сейчас туда упакуют и увезут. Только что, считайте, Сталин умер. Только что полстраны в лагерях сидело. Не было семьи, которой не коснулись преследования. Ну какой там кураж… – Но ведь уже состоялся XX съезд. Разве не было ощущения, что правда уже может звучать? – Да, было понятно, что это Сталин всё сделал плохо. Но власть-то была, и вот она, власть, на тебя орёт! А ты в данном случае выступаешь как бы против власти. Значит, тебе должна быть за это кара. И будет, думали мы. А механизм кары власти у всех был на памяти. – То есть вы решили, что кранты?.. – Ну, без вариантов! А у меня семья. Росла дочка. Жена работала в АПН. Было за кого бояться. Мама. Отчим. Не верите?.. Вы в страхе не пожили, вот вам и не верится. Сейчас такой период истории, что можно оглядываться без страха. Пока. – Тем не менее, смотрите, вы стали после этого стремиться к социальной реабилитации. В Союз художников вступили… – Меня туда приняли через семь лет после Манежа. – Вы в тот вечер не напились? – Я тогда не пил. Я из Манежа приехал к жене. Она тогда работала на телевидении, на Шаболовке. А у неё – прямой эфир. Я сел на стул подождать и рядом со студией мертвецки заснул. – Её не уволили? – Её не тронули. И это свидетельствовало о серьёзном послаблении режима . Интеллигентские встречи – Тем не менее вы не стали диссидентом. Хотя могли... – Нет. Это другое занятие… Но, конечно, после Манежа наши имена упоминать на страницах советских газет и журналов запретили. Да и всё наше искусство оказалось под запретом. – Вскоре после того, как Хрущёв «гонял художников» в Манеже, состоялись его столь же громкие встречи с интеллигенцией, на одной из которых Никита Сергеевич орал уже на Андрея Вознесенского и Василия Аксёнова. На этих встречах вы тоже были. Вам мало было Манежа? – А мне было интересно. Кроме того, там были развешаны мои картинки. И я заставил власть плюс к моим картинкам пустить туда меня самого. – Это как? – После выставки в Манеже нам все картинки вернули. Но вскоре ЦК замыслило эти самые встречи власти с интеллигенцией. Тогда же у них появилась плодотворная идея совместить эти встречи с демонстрацией того, какое мы, участники той выставки, говно. Но для этого же надо было эти картинки как-то у нас получить. В общение со мной вошли заведующий отделом культуры МГК КПСС Поцелуев и глава Худфонда Мазур. Они приехали ко мне домой просить картины . Помню, в моём присутствии Мазур, обращаясь к Люсе, сказал: «Уговорите мужа, нам же с вами работать». Как будто меня самого не было рядом... – Почему это начальник Худфонда собирался работать с вашей женой? Или это он в смысле «у нас длинные руки»? – В смысле «мы – власть, и вам жить с нами, ваше существование будет зависеть от нашего отношения к вам». В общем, я сказал: ладно, привезу картинки, но с одним условием: чтобы я на этих встречах сам присутствовал. Они: а этот вопрос не в нашей компетенции, его может решить только лично товарищ Поликарпов, завотделом культуры ЦК КПСС. Я им отвечаю: «Вот вам телефон, звоните Поликарпову» . Поцелуев позвонил, я взял трубку, сказал, что это дело моей жизни, и я должен присутствовать. Слышу: «Ну, это может решить только Политбюро. Давайте так. Вы привезёте картины, а потом я доложу на Политбюро, и мы примем решение». Я наглый был и говорю: «Нет, Дмитрий Алексеевич. Давайте вы примете решение, а после этого я привезу картинки» . – А сколько картин требовалось? – Всего-то четыре. – Что вам, жалко было? – Не жалко. Страшно. Я вообще не хотел в этом участвовать… На следующее утро раздался телефонный звонок: «Вас ждёт товарищ Поликарпов». Я приехал, и он дал мне пропуск на все встречи. Он у меня до сих пор остался. – Сколько встреч было? – 17 декабря 1962 года состоялась встреча Хрущёва с интеллигенцией в Доме приёмов ЦК партии на Ленинских горах. И вот там-то, в вестибюле, были выставлены мои картинки. Вторая – 24–26 декабря в ЦК. Это было заседание Идеологической комиссии ЦК КПСС с участием молодых писателей, художников, композиторов, творческих работников кино и театров Москвы. Там Хрущёва не было, председательствовал Ильичёв. Присутствовало 140 человек. Как написано в отчётах, «на заседании обсуждались идейные и творческие вопросы, поставленные перед советской художественной интеллигенцией товарищем Хрущёвым и другими руководителями Коммунистической партии и Советского правительства при посещении ими выставки московских художников и в беседе с деятелями литературы и искусства 17 декабря». – И кто были эти молодые? – Цитирую по газете «Правда»: «В обсуждении приняли участие писатели и критики Аксёнов, Ахмадулина, Говоров, Евтушенко, Исаев, Казакова, Котов, Окуджава, Рождественский, Стариков, Суровцев, Фирсов, Чивилихин, художники и скульпторы Андронов, Белютин, Глазунов, Жутовский, Мальцев, Неизвестный, Никонов, композиторы Хачатурян, Щедрин, музыковед Шахназарова, кинорежиссёр Гогоберидзе». Ну а знаменитая встреча в Свердловском зале Кремля 7 марта 1963 года, где Хрущёв прессовал Вознесенского, Аксёнова и других, была третьей, последней. Наверное, не надо пересказывать её содержание? Все знают, как Хрущёв с подачи писательницы Ванды Василевской, выступившей первой, напал на Андрея Вознесенского, потом на Василия Аксёнова, обвинил их бог знает в чём, угрожал… – Было видно, что Аксёнов и Вознесенский перепуганы? Или, может, всё-таки у них драйв от схватки появился? – Ну опять: какой драйв?!. Вознесенского вытащили на трибуну. Перед ним сидят старики-партийцы и орут. А за спиной Хрущёв стучит кулаком. И тонкошеий Андрюша стоит… – И все молчали, не поддержали Андрея? Боялись… – Конечно. – Но Вознесенский пытался говорить. – А ему не давали говорить. Орали: «Вы не член нашей партии!» – О второй встрече – с «молодыми» – известно меньше, чем о других. – На этих трёх встречах я записывал всё, что там происходило. – И у вас сохранились эти записи? – Да-а, конечно. Карандашные. Вот они… Окуджава: «Нет левых и правых, есть менее и более одарённые. Все наши. Нет не наших. Тут в выступлении появилась обойма молодых поэтов. Люди талантливые, с честью выступающие за рубежом. А Ленинград им запрещён». Прокофьев, председатель Ленинградского отделения Союза писателей: «Пока я жив, им не дам выступать» . Вот ещё запись. Белла Ахмадулина: «Мы уловили беспокойство. Я болезненно приняла всю эту критику. Мы поняли, что это не мелко. Никто не думает об абстракционизме серьёзно. Фирсов любит Софронова. И его никто с ним не разлучает. А я люблю Пушкина, Щипачёва и Пастернака… Мы много выступаем. В нас нет замкнутости. Мы все хотим. Мы все серьёзно заинтересованы в народном деле» . Дальше – Ахмадулина про XX съезд: «Люди спекулировали на народе и имени партии» . – Минуточку. То есть Ахмадулина на встрече в ЦК публично заявила, что не верит в искренность разоблачителей Сталина, что, другими словами, вся эта борьба «с преодолением последствий культа личности» была лукавством, а на деле – продолжением борьбы тех же сталинистов за власть? – Ну, конечно. – И нет никаких оснований думать, что творческая интеллигенция 60-х, «дети оттепели», единодушно млела от политики Хрущёва? – Вы полагаете, что мы были такими наивными? Так никто не думал. А предположение о безграничном очаровании Хрущёвым – это проблема восприятия истории, исторического контекста: повторяю, просто вы тогда не жили, поэтому мне сегодня приходится вам объяснять то, что для нас стало очевидным. И тоже далеко не сразу… Белла выступала прелестно. Она была в розовом, красивая до невозможности. В глубоком декольте. И всё время так: «Я люблю Пастернака» – и при этом низкий наклон к президиуму. А там Аджубей и Ильичёв малиновели и потели, подглядывая в декольте . – А вы выступили? – Поликарпов меня предупредил, что я должен выступить. И я тогда поехал к Даниилу Данину, и мы написали моё выступление. Два варианта – на случай, если все пойдёт плохо, и на случай, если пойдёт прилично. Бумажка цела. Я с этими листочками и пришёл . Сижу. Рядом со мной Коля Воробьёв из белютинской студии, друг. Все по очереди выступают: Лёва Збарский, Белла Ахмадулина в этом смелом декольтированном платье. Я пишу записку Коле: «Что делать? Попросить слова?» А он знает, что я должен выступить, и отвечает: «Наверное, да». И я пишу записку: «Товарищ Ильичёв, прошу предоставить мне слово. Художник Б. Жутовский». Собираюсь её передавать. В этот момент встаёт очередной раз Ильичёв и говорит: «Сейчас выступает поэт Егор Исаев. Следующий – художник Борис Жутовский». Так что моя записка тоже уцелела. Конечно, я выступил и прочитал ту часть, которая была подготовлена на случай, если плохо. Памятник Хрущёву – Скажите, вот после всего этого – разносов, запретов, кампаний – как вы сегодня относитесь к Хрущёву? – Я уже говорил и повторю: Хрущёв для меня – при всех его, мягко говоря, недостатках и винах, при всей его нарисованности абсолютно в той коммунистической системе – самый отважный император советской эпохи . Он ухитрился обидеть практически все категории нашего населения, но нельзя не признать, что объективно он сделал много хорошего. Он освободил людей из лагерей, восстановил их честные имена. Забил кол в могилу усатого. Дал крестьянам паспорта. Прошу заметить – через сто лет после отмены крепостного права. Начал строительство жилья, расселял коммуналки, выселял из подвалов. Постучал башмаком в ООН, продемонстрировав миру, что он – живой человек, а не тоталитарный монстр . – Вы участвовали в создании памятника Хрущёву на Новодевичьем… – Я делал постамент, а также надписи, буквы. – Какой-то особенный шрифт? – Да нет. Шрифт «гротеск», рубленый. Когда отливали буквы, я попросил, чтобы мне на память отлили лишнюю букву «Х». Вон, в шкафу стоит. Ну и конечно, я спорил с Эрнстом по поводу лица Никиты Сергеевича. Потому что он его сначала хотел сделать рустованно, под пластический ход камней. Так он, между прочим, сделал голову Ландау, там же, на Новодевичьем. А я всё время говорил, чтобы он сделал совершенно натурально. Я ему говорил: «Подожди. Тебе памятник заказывает кто? Нина Петровна. Старенькая тётенька. Учительница по образованию. Она в нашем с тобой ремесле ни хрена не понимает. Ей хочется просто видеть лицо мужа. Так ты сделай лицо вплоть до родинок» . Памятник себе – Борис Иосифович, для вас искусство – или, если конкретнее, ваша профессиональная деятельность – как-нибудь соотносится с судьбой страны, влияет на неё? «Мой труд вливается в труд моей республики» – это про вас? Или для художника Жутовского такой подход вульгарен? – Конечно, беря в руки кисть, я не ставлю перед собой задачу исправления мира, или воспитания человека, или повышения производительности труда. Но мои картинки так или иначе влияют на общее самосознание, а оно, в свою очередь, вырастет в поведение. – Если ещё раньше все наши благие ожидания не сорвутся в социальный коллапс. – Это без меня. Меня занимает то время, в котором я живу, и те задачи, которые я ставлю перед собой, живя в этом времени. Вы говорите, что чего-то шарахнет? Так это без меня. Кстати, вероятность, что шарахнет, тем меньше, чем добросовестнее сегодняшние люди делают каждый своё сегодняшнее дело. А что касается меня лично… Только и спрашиваешь себя каждое утро: Здоров? «Здоров». Хочу чем-то заниматься? «Хочу!» Красота! Вот и всё. – Выходит, что после нас – хоть потоп? – Я не влияю на то, что после. – Да кто вам сказал! – Я влияю на это тем, что я делаю. То, что я делаю, это есть мой вклад в развитие человечества. – Это вам позволительно, благодаря воспитанию, которое вы получили от своих родителей, бабушек и дедушек. – А вам почему непозволительно? – И мне тоже позволительно. Но не у всех есть возможность делать что-то такое, что было бы правильно назвать вкладом в развитие человечества. – Меня не занимают все. Меня занимает каждый. – Красиво! Но это отговорка. – Нет. Это хорошая формулировка. Это очень точно сформулировано. Надо перестать думать про всех и начать думать про себя. Через пятьдесят тысяч лет цивилизация изменится таким образом, что все музеи, картины рухнут. Не будет их. Будет что-то другое. И чтобы я сейчас испытывал амбиции борьбы с руководителями Союза художников, или ЦК партии, или президентской администрации за место в жизни?! Оставьте меня в покое. Я хочу спокойно заниматься своим делом, тем, что умею, и доказал это не раз, прежде всего самому себе. Вот что такое думать о себе и о своём, между прочим, душевном комфорте. – А вы так рассуждали в сорок – пятьдесят лет? – Нет, конечно. Но теперь оставьте меня в покое. Я хочу делать то, что я умею. То, что у меня получается, и то, от чего я получаю удовольствие. – Не каждому это дано. – Так поэтому вы ко мне и пришли. Нет? – Да, вот и вы многое постигли не в сорок и не в пятьдесят лет… – А кто вам обещал, что в тридцать – сорок – пятьдесят лет вы поймёте всё? Тогда вешаться надо. Вскоре после рождения. Если всё быстро поймёшь. У человека природа такая. На понимание всего этого и уходит жизнь. Это и есть главное дело жизни. Главное занятие. – Понять, что можешь, что тебе по плечу? – Конечно. Конечно! На это и должна уходить жизнь – на понимание того, зачем ты живёшь. – Но в том-то и дело, что у вашего бывшего друга, всемирно известного художника Кабакова, который, как вы говорите, вас и ваших друзей предал, хотя и не рассказываете, каким именно образом, – у него своя правда и своё ощущение правды. – Маленький мой! Каждый человек выходит на демонстрацию с собственным портретом. Кто что делает, тем он и является. Или художник, или писатель, или автомотовелофотобаборадиолюбитель... Какая тема может быть по поводу прожитой жизни? Прожитая жизнь – это разве не тема?.. Как восьмидесятилетний вам скажу. Думайте, живите, получайте удовольствие от проживаемого времени. Перестаньте заниматься претензиями к происходящему вокруг вас. Занимайтесь своим делом. Всё. – Люди, которые заботятся об успехе, – они что, неумны? – Я полагаю, такой человек просто не думает, что он завтра, может быть, умрёт. Он может быть одарён, но – да, он неумён. Есть много людей – известных, великих, бесконечно талантливых в своём ремесле. Но они неумны по отношению к проживаемому ими времени. Для них горе, если не упомянули, не позвали, не поздравили, не заметили, не взяли интервью, не наградили. Ай, какое барахло человечество. Или. Вы утром встаёте, подходите к зеркалу, смотрите на себя: а кто уже третий день ни фига не рисует? а кто третий день не репетирует? а кто третий день пьёт? а где работы?.. Это другое отношение к делу, к своей жизни и к вечности. Потому что самосовершенствование есть важное направление одарённого человека. А пустая трата времени – это страшно, потому что его не вернёшь. Я раньше жил по-другому, я всё это прошёл, я знаю. Занимался делами, на которые ушли немалые силы, но это отняло огромное время от ремесла, не дало никакого результата. Только и всего. Ну и ещё можно гордиться, что, будучи в выставкоме, ты кого-то выставил, того, кого никто не хотел выставлять. А ты настоял, убедил, что это очень хороший художник. Небольшое количество хороших поступков, пребывая в этой должности, я совершил. Но гордиться здесь, по большому счёту, особенно нечем. А в том-то и дело, что большинство людей, занимая посты, и вовсе заботятся только о себе. Сейчас такое короткое время, когда власть оставила нас в покое. Она торгует нефтью, ей не до нас. А нам надо выбирать. В жизни всего два направления. И сегодня счастливое время для этого выбора. Был зависимым – Это говорите вы? Человек, самые главные страницы личной истории которого связаны с эпохой прошедшей? – Именно. Я в той эпохе жил, состоялся. Я считаю, что нынешнее время – самое счастливое. Потому что тогда было зависимое. – Хотя почти каждый считает самым счастливым периодом своей жизни молодость. Что бы в ней ни происходило. – Неправда. Тогда я был зависим. От института государства. – То есть вы жили как несчастливый человек? – Конечно. Как все в этой стране. А теперь считаю себя счастливым, по сравнению с тем временем. Кто такие революционеры? Это молодые люди, которым не с чем сравнить. Им плохо сегодня. Но они не знают, как было вчера... Нет, только время может подводить итоги. И я не готов произносить в адрес нынешней эпохи категорические вещи. Время ещё не прошло. Сменились условия существования. – Вы оптимист. Редкость сегодня... – Да, я биологический оптимист. – – А распространяется ваш оптимизм на перспективы развития вашей профессии? Если в литературе, в кинематографе, в театре 1991 год стал переломным, и там всё разрушилось, перемешалось и теперь из этого варится что-то новое, пока не понятно что, то как в живописи? Свобода дала возможность рисовать и даже выставляться – всем. Это пошло живописи на пользу? – Не ду... Не знаю. Всё очень расширилось. Выставляется несметное количество плохих вещей. – Рисовальщиков стало больше? – Столько же. А вот выставляться стало больше. Появляются новые мошенники, но такие же, как раньше. Скажем, Глазунов ещё немножко умеет рисовать, Шилов тоже. А Сафронов рисовать не умеет... Но и тот, и другой тип воспроизводятся и воспроизводятся . – Какой должна быть живопись? Этот вопрос я задаю последним, иначе был бы риск, что вы прервёте нашу беседу раньше времени… – Правильно подозреваете. Живопись никому ничего не должна. Но если посмотреть на мои уже готовые картинки… Пожалуй, живопись должна источать энергию и радость. А иначе – зачем?», - спрашивает Борис Жутовский в августовском номере «Совершенно секретно» . Юрий Панков, «Совершенно секретно», № 8/279, август 2012 г."
631e1fcac8dc17991f13cb1db2038ef8.gif

Ссылки

Источник публикации