С Путиным По России

Материал из CompromatWiki
Перейти к: навигация, поиск


Записки журналистки из "кремлевского пула"

1068557081-0.jpg По заведенному кем-то фашистскому правилу журналисты были обязаны ждать Путина «на точке» как минимум час. Причем объяснялось это даже не его патологическими опозданиями (опоздания приплюсовывались к указанному времени как «бонус»). А «соображениями безопасности». Спрашивается: ну какая опасность могла исходить от несчастных доходяг-шелкоперов, уже сто раз под корень зачищенных службой безопасности и в аэропорту перед вылетом, и в гостинице перед выездом, и перед входом на «объект»?! Этого тоже не мог объяснить никто. Так просто, для порядка.

Видимо, кто-то умный в Кремле просто решил, что журналистов, как и вино, чтобы они стали хорошими, нужно подольше выдерживать. Причем, в отличие от вина, журналистов частенько выдерживали на свежем морозце. Метод свежезамораживания прессы был впервые опробован на нас в Нижнем Новгороде, при входе на Горьковский автомобильный завод. На улице было –15 градусов. Внутрь не пускали. Но и уехать обратно в гостиницу тоже не давали. И полтора часа журналисты «кремлевского пула», точно заключенные концлагеря, под конвоем, устраивали на морозе пробежки для разогрева внутри маленького, отведенного нам охраняемого пятачка внутреннего дворика. Причем все без исключения девушки, разумеется, были в изящных сапожках с тонкой подошвой.

— Мы же так все себе отморозим! Ну пожалейте нас, пустите хоть на пять минут внутрь погреться! — умоляли мы охранников.

— У нас тоже есть что отмораживать, — холодно парировали они.

На следующий день, когда в газете вышел мой репортаж из Нижнего Новгорода, я уже была с президентом в Казани, мне на мобильный позвонил Немцов:

— (…)

— Борь, не пугай меня: тебе что, не понравился мой репортаж? — в ужасе переспросила я.

— Да нет, что ты! Репортаж классный — здесь все в Москве ржут над ним! Но только вот я подумал: если уже Трегубова на первой полосе «Коммерсанта» пишет репортаж об отмороженных придатках — то, значит, во время предвыборных поездок Путина действительно больше ничего интересного не происходит…

Секрет предвыборной кампании Путина действительно заключался ровно в том, что, если б не наша журналистская изобретательность, писать нам было бы абсолютно не о чем. Сортирные афоризмы у клиента быстро иссякли. А помимо этого фантазия главного кандидата страны ограничивалась лишь видами транспорта, на которых он, видимо, с детства мечтал показаться: истребитель «Су», «Волга», «КамАЗ», трактор. А у его пиар-команды полет творческой мысли и совсем заступорился ровно на том, что в каждом регионе Путин должен поцеловать ребенка и покрасоваться у любого работающего конвейера.

Ох уж эти конвейеры! На ГАЗе при нас конвейер чуть не передавил работниц, поджидающих высокого гостя. Просто перед путинским приходом лента, разумеется, не работала, запустить ее хотели только на время его прихода, для виду. А передовице, поставленной у рубильника, вдруг раньше времени примерещилось, что Всенародный Избранник уже на подходе, и она, разумеется, что есть мочи рванула за рычаг — едва не пустив в расход своих товарок, живописно примостившихся меж «Газелей».

На КамАЗе журналистов поджидал просто-таки эффект дежа вю: тот же неработающий конвейер, тот же работник у рубильника, ожидающий Путина. Только вот в расход здесь пытались пустить уже не работниц, а иностранных тележурналистов, которые пытались заснять на камеру эту показуху. Сотрудники путинской охраны, которые и так во время его поездок относились к иностранным журналистам как к врагам народа, тут же начали просто отпихивать и волтузить бедного оператора, чтобы не дать ему снимать застывший конвейер. Как ни смешно, защищать заморского бедолагу бросились опять-таки лишь хрупкие девушки «кремлевского пула», пригрозив охране, если они немедленно не оставят его в покое, написать обо всем в репортаже.

С детьми у главы государства тоже как-то сразу не задалось. По «кремлевскому пулу» из уст в уста передавались анекдоты, которыми оборачивались попытки Путина приласкать деток.

В Петрозаводской больнице, вместо того чтобы пожалеть маленького мальчика на костылях, которого сбила машина, Путин заявил ему:

— Ну вот, не будешь больше правила нарушать!..

Неудивительно, что после этого крошечная девочка, которую Путин попытался поцеловать, не далась и в слезах призналась ему:

— Я тебя боюсь!

Об этих эпизодах путинская пресс-служба запретила писать в репортажах под угрозой немедленного лишения аккредитаций.

Впрочем, от путинской предвыборной кампании и не требовалось быть хорошей. Он должен был просто день за днем, в каждом выпуске новостей, с помощью государственного телевидения вбивать в мозги обывателям единственную мысль: «Я, Путин, уже у руля. Вне зависимости от того, проголосуете вы за меня или нет». <...>

Несмотря на однообразие предвыборных поездок Путина, в каждой из них с нами все-таки случались происшествия, благодаря которым теперь этот город и запомнился мне на всю жизнь. Но именно этого-то писать в репортажах было и нельзя. Поэтому не могу упустить случая, чтобы рассказать несколько этих случаев здесь.

Иркутск: «Я захотела любви, ты же не захотела»

Во время встречи с местной интеллигенцией кандидат в президенты Путин во всеуслышание провозгласил, что секс — это одна из форм извращения.

Дело было так: отвечая на вопрос иркутского интеллигента об отношении к государственной цензуре на телевидении, Путин объявил, что «общество должно само отвергать все, что связано с сексом, насилием и прочими извращениями».

Вечером, когда я села писать репортаж, в моем гостиничном номере раздался звонок. Звонила моя коллега Таня Малкина из газеты «Время новостей»:

— Слушай, Ленка, знаешь, ты эти слова Путина про секс лучше не цитируй. А то он каким-то идиотом будет выглядеть.

— А почему тебя так волнует, как он выглядит? Мы что, с тобой теперь разве в пресс-службе президента работаем? — посмеялась я.

— Ну, понимаешь, Володя Рахманин (тогдашний глава президентского протокола. — Е.Т.) просил об этом не писать… — замялась Танька.

— Меня он ни о чем таком не просил, — отрезала я.

Через минуту телефон зазвонил снова. Это был Рахманин:

— Лена, вы извините, что беспокою, просто Таня Малкина мне тут подсказала, что лучше бы предупредить всех журналистов, чтоб вы не цитировали слова Владимира Владимировича… ну там о сексе… А то — нехорошо получается. Вы понимаете, он не то имел в виду…

Волгоград: «Больно не будет, обещаю…»

В волгоградском военном госпитале, который стоял в плане посещений Путина, журналистам раздали белые халаты и выставили на заранее заготовленные точки. Я в этом бутафорском облачении случайно зашла в палату ампутантов, которых недавно привезли из Чечни. Несмотря на ужас увиденного, я поняла, что просто выйти оттуда и закрыть за собой дверь было бы малодушием. Тем более что молоденькие ребята, которые там лежали, уже с какой-то надеждой смотрели на меня: гость. Я интуитивно почувствовала, что им сейчас больше всего надо, чтобы в улыбнулась и не побоялась с ними разговаривать, смотреть на них. И я подошла и стала знакомиться со всеми. И улыбаться. И изо всех сил не замечать оторванных конечностей и изуродованных лиц. И опять улыбаться.

Девятнадцатилетний Алексей из Нижнего Новгорода рассказал мне, что после того как его призвали в армию, он успел повоевать в Чечне всего три месяца: ему взрывом оторвало кисть руки и чуть было не выбило глаз.

— Я мечтал стать шофером-дальнобойщиком. Как мой отец, — вздохнул Алексей. — Хотел ездить по стране, смотреть новые города. А теперь вот — видите, придется придумывать что-то другое…

— А девушка у тебя в Нижнем есть?

— Да, я ей уже всю правду написал про то, что со мной произошло. Она пишет: наплевать на все. Хочет быть вместе…

Тут дверь в палату распахнулась и вошел Путин. Чтобы не мешать делегации, я осторожно присела на край кровати Алексея и благодаря этому услышала чудовищный разговор Верховного главнокомандующего с этим мальчиком, искалеченным на войне, которую он, Путин, развязал. Сначала генералиссимус ходил по палате, жал всем руки и вручал часы и переносной телевизор. А когда дошла очередь до Алексея, которому часы надевать было не на что, а телевизор смотреть — почти нечем, Путин спокойно поинтересовался у него:

— Глаз видит?

— Да.

— А то, что шрам такой на лице, — это ничего. Сейчас хирурги все так умеют делать, что ничего потом заметно не будет! — бодро сообщил ему Путин.

После этого кандидат в президенты постарался побыстрей ретироваться из палаты ампутантов — уж больно невыгодная для телекамер предвыборная картинка там получалась.

Когда он стал прощаться, пробираясь к двери, Алексей даже не произнес, а еле слышно выдохнул:

— Даже не верится… Путин… Живой…

Все это время, пока я сидела рядом с Алексеем, мне казалось, что я изо всех сил стараюсь не расплакаться. Но в ту секунду я обнаружила, что на самом-то деле у меня уже давно по лицу сплошным потоком текут слезы. Больше всего мне хотелось встать и дать Путину пощечину: за его бесстрастное выражение лица в тот момент, за менторский тон, которым он, не воевавший на войне, позволил себе говорить с этим мальчиком, раненным на войне, которая так понадобилась Путину для победоносных выборов. А еще — за путинскую пропаганду по всем телеканалам, которая успела так загадить людям мозги, что этот парень, едва оставшийся в живых, радуется, что увидел живого Путина.

Иваново: «Вот незадача — попала сама под раздачу»

Когда Путин осматривал ткацкий цех, один из западных журналистов, аккредитованных в Кремле, воспользовался случаем и, когда мимо него проходил президент, попытался задать ему вполне невинный вопрос.

Однако когда Путин отошел, на журналиста накинулся разъяренный кремлевский пресс-секретарь Громов и принялся орать на весь цех:

— Как вы посмели! Вы что, правила не знаете?! У нас тут несанкционированных вопросов не задают! Еще раз так сделаете — и вылетите отсюда! Мы с вами не будем работать!

Надо пояснить, что несанкционированными вопросами в «кремлевском пуле» с момента прихода Путина к власти стали называться абсолютно все вопросы, которые не были заранее одобрены или даже составлены и розданы журналистам самим президентским пресс-секретарем.

Громов смотрел на иностранного «лазутчика», как удав на кролика, и тот уже явно морально приготовился к тому, что это — его последняя поездка с российским президентом.

Но тут Громов случайно обернулся и увидел, что у него за спиной стою я и все вижу и слышу. В мгновение ока он сообразил, что меня как опасного свидетеля этой некрасивой сцены нужно срочно хоть чем-то нейтрализовать.

Лицо Громова моментально приняло фальшиво-умильное выражение, и он заискивающе обратился ко мне:

— Леночка, а ты не хочешь задать вопрос Владимиру Владимировичу? Вашу газету не интересует, случайно, когда на телевидении появятся предвыборные ролики Путина?

Как назло, это действительно интересовало мою газету, и я согласилась. И, таким образом, на себе испытала весь механизм появления заказных вопросов во время так называемых пресс-конференций Путина.

Собрав брифинг прямо в цеху, Громов пустил туда всех приехавших газетчиков и телекамеры, но из всей толпы начал выхватывать только тех, чьи вопросы были им же самим заготовлены. В том числе — и меня. Ответ Путина тоже оказался явной домашней заготовкой: он заявил, что не намерен наравне со всякими прочими кандидатами в президенты участвовать в «дискуссии на тему: что лучше — «сникерсы» или «тампаксы».

Однако вступив на скользкую тему женских тампонов, Путин сильно рисковал. Потому что дело происходило как раз накануне женского дня 8 Марта. И я конечно же не удержалась от того, чтобы слегка просветить Владимира Владимировича со страниц газеты «Коммерсантъ» насчет женщин. Например, что если он случайно не в курсе, то для каждой постсоветской женщины «тампакс» — это главное (если не единственное) ощутимое достижение демократии. И что если любую россиянку поставить перед выбором «тампакс» — или президент, то она не задумываясь проголосует за первое.

Потом я еще долго пожинала лавры славы среди западных журналисток, которые, как известно, слегка больны на лову феминизмом и поэтому приняли мою статью за гимн женской эмансипации.

Воронеж: «Не взлетим, так поплаваем!»

Побывав вместе с Путиным на Воронежском авиационно-строительном предприятии со звучным грузинским именем ВАСО, я совершенно неожиданно для себя поняла, что есть только один-единственный способ реформировать нашу страну. Могу поделиться рецептом с правительством. Записывайте: ВЗОРВАТЬ ВСЕ СОВЕТСКИЕ ЗАВОДЫ. А деньги, которые сейчас тратятся на их содержание, заплатить бывшим рабочим для переквалификации и трудоустройства на новые, эффективные рабочие места.

Сейчас объясню, почему это откровение снизошло на меня именно благодаря грузину Васо. Дело в том, что, только проехав вместе с Путиным по стране, я воочию увидела, что же такое наша экономика. Вернее, наш бюджет. Вот кто-нибудь понимает, куда тратятся наши бюджетные деньги? Нет? А вот теперь — да.

На заводе ВАСО, пока Путин, как всегда, опаздывал, я гуляла по огромному пустынному ангару и залезала на одинокие самолетики, которые там выставлены. И на одном лайнере, который мне показался обычным задрипанным рейсовым самолетом советского образца, я случайно встретила механика, который назвался Дмитрием и принялся изливать мне душу.

— У нас уже пять лет ни одного заказа. Последний раз Ельцин, когда здесь был, обещал нам дать госзаказ на постройку президентского самолета. А потом он его не выкупил, и у нас даже денег не хватило, чтобы его достроить. Так и стоит… Никому наши самолеты уже не нужны, никто их у нас не купит — я вам как механик говорю: они не только морально, но и технически устарели…

— А что же вы здесь тогда вообще делаете, раз пять лет ни одного заказа не было?

— Ну… Как «что»… Подкрутить, подвертить где чего… Проверить… Да я почти и не работаю здесь. Так вот, сегодня позвонили, вызвали… Я подрабатываю все время. Потому что зарплату я здесь вообще нищенскую получаю — две тысячи рублей с небольшим… А на стороне я баксов триста спокойно в месяц делаю…

— А директор ваш сколько, интересно, здесь получает?

— Ха, за него не беспокойтесь! Знаете, какая у него дача! Вам и не снилось!

Я была просто потрясена: этот механик сам признается, что абсолютно ничего на заводе не делает, но тем не менее получает зарплату. Нищенскую, но зарплату. Более того, он признается, что и весь его завод ничего не производит уже 5 лет! А сколько еще заводов-убийц за каждым закоулком нашей необъятной родины с ножом притаилось и за родным караваем охотятся? Так весь бюджет и сжирают. И когда депутаты в Думе кричат о необходимости дотаций для поддержки отечественного производства и требуют дать новые госзаказы заводам, то они должны честно признаться, что хотят оплатить из кармана налогоплательщиков ровно те никому не нужные устаревшие самолеты, о которых говорил мой искренний воронежский приятель Дмитрий.

«В таком случае, дорогой Васо, нэ дешевле ли будет стране скинуться на несколько сотен килограммов тротила, чтобы ликвидировать эту бездонную прорву навсегда и начать заново создавать в России реальное, нужное, эффективное производство? Ну, Васо, будь мужчиной!» — беседовала я с виртуальным воронежским грузином, разгуливая по цехам.

Однако Путин, явившийся на завод как раз в тот момент, когда я уже почти было уговорила Васо самоликвидироваться, спутал мне все карты. Он тут же пообещал авиационщикам выкупить у них президентский самолет и дать новые госзаказы.

— Вот глава «Аэрофлота» об этом позаботится! — заявил Путин и ткнул пальцем в стоявшего поодаль ельцинского зятя Валерия Окулова, который был явно не рад такому соцобязательству, но покорно закивал.

Тут в окружавшей Путина свите у меня неожиданно появился идейный сообщник.

— Да на помойку эти самолеты нужно, чтобы не мучиться… — пробурчал какой-то представительный мужчина себе под нос.

— Ой, простите, а вы кто? — радостно переспросила я.

— А я — хозяин «Трансаэро», Плешаков моя фамилия… Мы вот, например, давно в лизинг несколько «Боингов» взяли — там и начинка отличного качества, и салоны современные. А по деньгам гораздо выгоднее получается, чем аэрофлотовские «Тушки» и «Илы» возить. Они же уже морально устарели лет на двадцать! Вам, случайно, не приходилось летать на трансаэровских «Боингах»?

Я сказала, что приходилось, и откровенно призналась, какая именно деталь в его самолетах привела меня в наиболее буйный восторг:

— Туалеты! Ну откройте секрет: ну вот как вам удается добиваться от ваших унитазов, чтобы они ревели, как звери, и всасывали воду с такой офигительной скоростью?!

Тут в разговор вступила Елена Дикун (тогда — обозреватель «Общей газеты») и в красках поведала главе «Трансаэро», как, когда мы вместе летели на «Боинге» его компании (обычным рейсовым самолетом, в Европу, на какой-то саммит, к дедушке Ельцину), я щедро делилась с коллегами своим открытием: открывала настежь дверь в туалет, заходила туда, спускала воду и требовала от всех «послушать, какой суперский звук!».

С Плешаковым просто истерика случилась от хохота. На нас уже стали оборачиваться и шикать путинские чиновники, чтобы мы не заглушали президента.

А отсмеявшись, хозяин «Трансаэро» честно мне признался:

— Вы не поверите: со мной в первый раз, когда я эти туалеты увидел, то же самое, что с вами, случилось! Я игрался с этими туалетами ну просто как ребенок! Звук действительно потрясающий! Это называется пневмотуалеты. Знаете, точно такие же делают на подводных лодках!

Елена ТРЕГУБОВА

Оригинал материала

«Новая газета»